И вот спустя год я чудесным образом был приглашен в ту же галерею Клода Бернара. И к вечеру позвонил Юра.
Из трубки пахнуло недобрым. Его первые слова поразили меня неприятной неожиданностью. Я воспринял их как нелепую шутку: «Борух, — глухо сообщил голос, — мы оказались под одной крышей…». И далее последовала фраза, которую забыть нельзя: «География наших холстов схожа, поэтому мы не можем больше общаться». И пошли короткие гудки…
Забыв положить трубку на рычаг, я оторопело хлопал глазами, не веря тому, что услышал. Но пришлось поверить. Круг был тесен, у иных за спиной был опыт совковых коммунальных квартир. В туринцевских застольях Юра рёк: «Заборкина я отлучил. Даю ему жизни пару месяцев». Ну и как должно в коммуналке, доброхоты передавали мне его слова. С той поры прошло более тридцати лет.
Пока записывал этот эпизод, нахлынула на меня волна приятных воспоминаний. Наши разговоры с Юрой, которые, думаю, были взаимно полезными, почти всегда касались ремесла. Мы собирались у меня в квартире, Ира готовила ужин, а я раскидывал на полу листы бумаги и делился с Юрой различными техниками, обретенными долгим опытом работы в книге. Часто бывал в его мастерской в четырнадцатом районе, наблюдал за его работой, слушал его «философические назидания»: «Художник, — говорил Юра, — должен найти свою феню, и затем ее гонять и гонять». У Ю.К. был выраженный синдром любви к приблатненному жаргону. Юра писал натюрморты из простых одиночных предметов своего вещного окружения. Мне это нравилось во всех отношениях — и как идея, и как он это делал. Придерживался бы Куперман, обладающий замечательным колористическим талантом и «чувствиловкой» (из его словаря), высказанного им же принципа и гонял бы свою «феню», то достиг бы высот лучших образцов этого жанра.
Но, увы, человек зачастую сам собою наказуемый.
Свободное копирование
