В Художественном театре, когда ставили «Гамлета», случилась у Константина Сергеевича ссора с моим отцом. Илья Сац увлекся планами Гордона Крэга, широтой его музыкального дыхания, умением не только увидеть, но и услышать будущего Гамлета. И вдруг композитор получил указание Константина Сергеевича помнить, что музыка лишь средство, что ее надо в театре строго дозировать...
Константин Сергеевич был всесторонне ученый человек, и голос у него был поставлен, и ритмикой с Сергеем Волконским он занимался, и Айседорой Дункан восхищался, но музыка не была его стихией.
Знаменитый дирижер В. И. Сук говорил: «Когда жена расходится с мужем, это — драма. Когда певцы расходятся с оркестром, это — музыкальная драма».
Сергей Яковлевич очень восхищался В. И. Суком, его метким словом, рыцарским отношением к музыке, верностью композиторскому замыслу.
— А знаете, — сказал мне Сергей Яковлевич как-то шепотом, — Станиславского и он побаивался.
— Вы даже и сейчас, в «Подмосковье», на шепот перешли, — засмеялась я.
— Так ведь у Станиславского вот какой авторитет, и ух упрямый!
О Суке, его метком попадании острым словом в тех, кто недооценивал первенство музыки, много ходило легенд! Рассказывали, что. когда после увертюры «Кармен» на первой репетиции в Большом театре с новыми, самодовлеюще яркими декорациями Федоровского приоткрыли занавес, Сук зажмурился и закричал:
— Закройте занавес. Эта декорация заглушает музыку. Да, ее крепко любить надо. Ощущать. Тонко и, главное, глубоко понимать.
Сергей Яковлевич задумался и добавил:
— Если певец не чувствует музыку как свою стихию, какие подтексты певцу ни давай, все равно ничего не получится.
— Жаль еще, — сказала я, — что за Константином Сергеевичем в оперу потянулись чуждые ей люди: сестра его, особенно брат. Талант по родству не передается. Алексеев Владимир Сергеевич ведь никаким режиссером и не был. Брат гения — еще не профессия.
И вдруг Сергей Яковлевич встал со скамейки, положил руки в карманы курточки, сказал озорно и громко:
— Так вот когда еще вы родственников опасаться начали...
Я чуть не упала со скамейки. И как это я забыла! У меня же совсем недавно был с Лемешевым серьезный конфликт. Вот ужас!
Немногим больше года назад высокоавторитетные знакомые упорно просили меня взять в Детский музыкальный театр дочку Лемешева и Ирины Масленниковой. Мы принимали певцов только по конкурсу, в определенные сроки, и наличие знаменитых родителей вовсе не казалось мне поводом для нарушения наших справедливых правил. Все же я поручила прослушать эту молодую артистку нашему дирижеру, который сказал, что голос у нее небольшой, артисток такого плана у нас вполне хватает, а свободных вакансий нет.
В общем, Лемешев мог бы на меня и рассердиться.
— Вы, кажется, прямо так и сказали: «Не люблю я детей великих родителей, о которых столько звонят».
— Да, я это сказала, — ответила я. — Театр у нас небольшой, штатных единиц мало. Нагрузка у певцов значительная. Боялась, что пойдут звонки: то она больна, то устала, то роль мала. Боюсь я подопечных. Кроме того, ведь, создав значительное, природа в последующих поколениях нередко и отдыхает...
— Маша у меня скромная, хорошая, — прервал меня Лемешев задумчиво, — жаль только, что вы сами ее не прослушали. Вы бы в ней, может быть, кое-что ценное и подметили.
Помню, как мы с Масленниковой... Наши актерские индивидуальности очень подходили друг к другу, тембр голоса ее и мой в дуэтах гармонично сочетались... Так вот, когда вечером у нас спектакль был, мы с утра уже думали о той жизни, которой заживем на сцене вечером, и мало говорили. А Маша спрашивала:
«Папа, почему ты со мной не разговариваешь? Заболел?»
«Да».
«А мама тоже больная?»
«Да».
«Я в артистки не пойду ни за что. Хочу быть здоровая». Ну а выросла — пошла в ГИТИС, окончила, музыкальной артисткой стала...
Я даже рада была этому разговору и искренне сказала:
— А знаете, я потом жалела, что не сама ее прослушала. Голос у нее небольшой, но есть и сценические способности, и музыкальность. Когда я ее посмотрела в опере Р. Щедрина «Не только любовь» в маленьком эпизоде, она захлестнула меня своим артистизмом, искренностью, увлеченностью. Я хлопала и ей, и Борису Александровичу Покровскому за нее.
Очевидно, когда у двух людей устоявшаяся, но ничем недоказанная предубежденность друг против друга, а потом ее сменяет откровенность, наступает что-то вроде той ясной погоды, которая особенно хороша после дождя. Нам вольно говорилось и дышалось.
Свободное копирование
