Суббота, 16 янв<аря>.
Наконец удалось встать пораньше (в пятницу, тоже и сегодни). Со всем тем вчерашнее утро прошло не совсем плодотворно: кончил только письмо о журналах, не читал же, кажется, ничего. В третьем часу сел в сани и поехал с Острова по снегу, истершемуся в песок и оттого получившему couleur feuille morte {окраску опавшей листвы (франц.).}, весьма неприятную глазу. Прежде всего выполнил свое намерение насчет Альбединского, заехал в казармы Конного полка и, не застав его дома, оставил записочку. Теперь я отплатил за любезность любезностью, дальнейшая дружба от него зависит,-- с этими какао нельзя действовать иначе. От Альб<единского> к Панаеву, где нашел Фета, Анненкова, Грановского и Кетчера, веселого господина с непотребнейшими московскими манерами. Фет прочел две своих вещи: "В парке" и "В саду", первое великолепно. Некрасов плох и опять начал хрипеть. В четыре часа пошел к Тургеневу, обедали с нами Краевский и Видерт, к которому я немножко приставал, подшучивая над Германиею и его отзывами (будущими) о русских писателях. У Видерта такая добродушно-немецкая рожа, что его вечно хочется щипать и поддразнивать. Обед был недурен, но прислуга Тургенева до того избалована, небрежна и неопрятна, что в моей рюмке и в стакане оказалось по нескольку тараканчиков. И это у такого хорошего, изящного человека! Не кроется ли тут своего тайного смысла о том, что "тургеневское направление" не совсем применимо к русскому человеку. Я ничего не пил и хорошо поступил. После обеда явился Панаев,-- оба редактора, нечаянно встретясь, вели себя, как поссорившиеся пажи в старое время, как, например, я с К-м. Фет начал переделывать на немецкий мое "Подражание Данту", повергавшее его в восторг.
Проводив гостей, мы поехали с Тургеневым к Лизе, дорогой беседуя о Лонгинове, Герцене и о прочем. Донна приняла нас, одевшись в шелковое платьице gris de perle {жемчужного цвета (франц.).} и оправив свои волосы с косой, обвитой вокруг головы. Она была очень мила и произвела должное впечатление. Напившись чаю, Тург<енев> поехал к Одоевскому, кажется, для столописания, я же остался у Лизы часа до двенадцатого.
Тургенев смотрел черты на моей руке и сказал следующую вещь, которой первая часть поразительно верна: "У вас счастие зависит от ровного характера. Ровен ли у вас он? (Я отвечал: "не всегда", ибо мой характер есть мое создание). Вы проживете не очень долго, однако ж не мало. Будете счастливы или, скорее, не будете несчастливы". Все это ужасно похоже на то, чего я могу ждать и <на> то, что со мною уж есть.
Хорошая жена есть такая роскошь, для которой можно отказаться от многих излишеств.
Свободное копирование
