Этап — от «Лефортова» до Пермского лагеря 35 — занял лишь одну неделю. В столыпинском вагоне меня держали отдельно, но изолировать вовсе от других заключенных было невозможно, они быстро узнали, кого везут. «Орлов! Напиши о нас книгу!» — «Книгу напиши, Орлов!» — кричали из соседних «купе», упакованных так, что люди там сутками стояли, прижатые друг к другу.
Привезя, меня поместили сперва вне зоны, в лагерной больнице, обслуживавшей несколько политзон. Пока что везло: я был сильно простужен. Обычно новичка, больного ли, здорового ли — неважно, по прибытии совали в штрафной изолятор, чтобы он быстрее приобретал вкус к новой жизни. Но, ожидая решения Нобелевского комитета, чекисты относились ко мне пока осторожно. Помогало также, что я был членом-корреспондентом Армянском академии.
Начальником больницы оказался человек по имени Шелия, который показывал против меня на суде — против разоблачительных документов группы о медицинском обслуживании в лагерях. Теперь он доверительно поведал мне, что сам напросился после института в лагерь, потому что на заключенных, объяснил он, удобнее начинать свою практику в хирургии. Я скоро узнал, что в его небольшой больничке за последний год скончались от его практики шесть человек.
Я чувствовал себя вполне счастливым во время двухчасовых прогулок по больничному дворику — столько было зелени после «Лефортова», а за заборами — леса, леса, леса! Местный, 35-го лагеря, гебист тоже решил разок погулять со мной по дворику. Его интересовало, что я буду делать с Нобелевской премией.
— Ну, вам-то ничего не достанется. Поделю ее между заключенными вашей зоны, — ответил я.
Свободное копирование
