При первом моем свидании с императором, после этого случая, я не мог удержаться, чтобы не посмеяться над той чрезмерной тревогой, которую вызвала в нем попытка сената занять новое положение. Мои шутки не понравились Александру и, я думаю, что мои либеральные наклонности вызвали тогда в глубине его души некоторое беспокойство, которое, вероятно, он припомнил впоследствии. Это была полоска света, пролившегося на истинный характер Александра, представившийся мне тогда в новом и, к несчастью, слишком правдивом виде. Великие мысли об общем благе, великодушные чувства, желание пожертвовать ради них своими удобствами и частью своей власти и даже в целях более верного обеспечения будущего счастья людей, подчиненных его воле, совсем сложить с себя неограниченную власть, - все это искренно занимало некогда императора, продолжало занимать его еще и теперь, но это было скорее юношеским увлечением, нежели твердым решением зрелого человека. Императору нравились внешние формы свободы, как нравятся красивые зрелища; ему нравилось, что его правительство внешне походило на правительство свободное, и он хвастался этим. Но ему нужны были только наружный вид и форма, воплощение же их в действительность он не допускал. Одним словом, он охотно согласился бы дать свободу всему миру, но при условии, что все добровольно будут подчиняться исключительно его воле.
Положение графа Северина, после его либеральной попытки, уже больше не восстановлялось; его еще принимали при дворе и относились к нему по-прежнему, но он уже не пользовался доверием и расположением государя.
Свободное копирование
