28 сентября 1937 года. Москва.
Вчера вечером я приехал к Варе, чтобы идти в театр. Она встретила меня очень хорошо, не скрывала своей радости, показала новые книги по истории, дала мне прочесть «Евгению Гранде» Бальзака. Затем поехали в «Театр юного зрителя» смотреть «Троянского коня». Варя решила, что это пьеса на историческую тему о Троянском коне. Основной состав зрителей в возрасте до 16 лет, чаще — 13-14. Всё шло как нельзя лучше. Но пьеса оказалась не об истории, а чисто агитационного характера, антифашистская, скучная, грубая... Спасала местами хорошая игра и комик «Рыжик».
На перерыве разговаривал с Варюшей, предложил дальше не смотреть и идти домой. Но она решила (и просила) досмотреть. Остались. Варюша рассказала, как она в июне при поездке в Кусково провела одного парня (коротко она об этом писала). Я ей заметил, что ей можно было дать больше лет, чем есть на самом деле, и что я ей в первые дни нашего знакомства (в марте) не верил, что ей действительно 19 лет. Может быть я сказал ей и лишнего, но только Варя неожиданно сильно покраснела, отвернулась к стенке и спрятала голову. Затем достала платок и стала им вытирать слёзы. Я очень удивился такой перемене и спросил, что с ней? Но Варя ответила:
— Я тебя слушать не хочу. И говорить.
— Варя, ты это серьёзно?
— Да.
— Но почему? Я ничего не понимаю.
— Я же тебе сказала, что с тобой говорить не хочу.
— Может, ты меня и видеть не хочешь?
— Да, не хочу.
— Это окончательно?
— Да.
Больше разговора не было. Моё положение не из приятных. Неужели это Варя? Вышли на улицу. Пытаюсь говорить. Она молчит, глаза красные, готова расплакаться. Моё настроение резко изменилось, я уже не могу владеть собой. Хочет садиться на трамвай. Прошу её пройтись, поговорить. Едва соглашается. Меня почти не слушает. Говорит:
— Я тебя больше никогда не хочу видеть.
— Почему?
— Я не хочу быть тебе в тягость. Ты мне не веришь. Один раз я попыталась быть откровенной, и что же вышло? И вообще, последнее время у нас не ладилось. Лучше сразу всё кончить. Ты от меня многое скрываешь, не говоришь. Я вижу, что я тебе в тягость.
Как я ни пытался доказать вздорность всего этого, она твердила прежнее. Говорит, что я её оскорбил, что её самолюбие не позволяет ей больше быть со мной знакомой. Я её пока не бросаю. Ещё есть надежда. Но и эта надежда исчезает, когда Варя спрашивает, имею ли я самолюбие, и зачем иду с ней. Это уже нахальство. Я теряю всё. А она ещё спрашивает... Отдаю ей её книгу, но она не берёт, говорит, что просит прочесть и принести. Но принести, чтобы не видеть её. У Малого Каменного она подаёт руку, хочет сказать «Прощай»... Но по лицу, по всему я вижу, что она делает это насильно. Какое-то чудовищное недоразумение. Подаю руку. Ведь это последний раз я вижу Варю. Не могу этому верить, это никак ни с чем не вяжется. Хочу ей сказать, но не могу, к горлу что-то подкатывается, выступают слёзы, и я быстро ухожу за угол, чтобы меня никто не видел. Первый час ночи, людей мало, холодная ночь... Иду пешком домой. Механически передвигаю ноги и, наверное, меня принимают за пьяного. Я был пьян от чудовищного глупого поступка умной Вари. В голове хаос, в душе какая-то пустота, опустошение... Я как-то задавал себе вопрос, люблю ли я Варю? Задавал, потому что не знал, что такое любовь и могу ли я любить вообще. Многие любовью считают обыденное мелкое чувство. Для меня это не любовь. Любовь я понимаю чем-то очень глубоким, возвышенным, выше всех человеческих деяний. После этого случая я понял, что люблю Варю, люблю впервые, что без неё я не представляю дальнейшего. Потому-то я и не замечал её оскорблений, что любовь сильнее самолюбия, побеждает самолюбие, и самолюбие побеждает любовь только в очень редких случаях, когда объект любви становится дерзок и подл. Но Варя не такова, чтобы идти на это. Лучшего человека я не встречал. Что делать? Почему?
Прихожу домой. Совершенно ничего не понимаю, не понимаю причины, заставившей Варю идти на такой поступок. Беру бумагу, но слёзы не дают мне сосредоточиться. Я не плакал более семи лет, и Варя явилась причиной... Стараюсь взять себя в руки, но разве можно справиться с собой в таком положении... в таком нелепом положении. Решил написать Варе письмо. Если она не хочет меня выслушать, может быть, прочтёт письмо и кое о чём подумает. Руки дрожат... чёрт знает что такое. Я превратился в настоящую бабу. Затем в два часа ночи опускаю письмо в почтовый ящик. Завтра она его получит. Я ещё не верю, что всё с Варюшей кончено. Варечка, единственная любимая девушка, и такой нелепый глупый конец. Ложусь спать. Но не могу. До утра проворочался в постели. Голова тяжёлая, и Варя не выходит из мозга. Какая-то тяжёлая неприятная пустота. Я не представляю, что буду делать без Вари. Да, это похоже на любовь. Под утро немного забываюсь, но в семь часов проснувшись, я ловлю себя на мысли, что и во сне я думал о Варе. Больше заснуть не могу. Лежу в кровати до одиннадцати часов, но это не сон, это кошмар.
Встаю. Вчера намечал на сегодняшний день уйму работы. Но чувствую, что я потерял работоспособность. Ни одной минуты не могу отделаться от мыслей о Варе, и часто к горлу подкатывает ком... состояние неприятное, тяжёлое и, главное, тяжесть положения ещё увеличивается оттого, что поступок Вари бессмыслен, глуп, и противоречит существу дела.
Еду в институт: один со своими мыслями находиться не могу. Встретился и говорил там с Аней Прониной (была на практике в Средней Азии), с Тамарой Куляниной (приехала из Крыма), с Володей Соловьёвым (был в Средней Азии). Разговаривал с Флоренским, заходил в кабинет к Пустовалову. Всё это меня немного успокоило. Но как только я подумал о том, что мне надо ехать домой и, значит, опять думать о своём горе, во мне всё перевернулось... не могу... поехал в общежитие к ребятам. Посидели, поговорили с Колей Цитенко, потом поехали с ним в Фили, где гуляли по лесу, и после этого долго лежали на берегу Москвы-реки. Оттуда поехали ко мне. Показал Коле собранные образцы и новые фотоснимки. Он научил меня фотографировать на своей лейке (купил за 710 рублей). Вместе поехали к Сергею Михайлову и его жене Лёле Соколовой. Сергей серьёзно болен туберкулёзом и, по-видимому, ему недолго придётся жить. Но он молодец, не жалуется, держит себя бодро (но несомненно, что в душе у него делается что-то страшное). Застали его играющим с маленьким сынишкой. Поговорили, но все разговоры, как обычно, переходили на геологию. Старался не думать о Варе, сам принимал участие в разговоре, много смеялись. Но уже поздно, надо идти домой — и опять вспомнил о Варе, настроение пропало, опять ночь не буду спать.
Пришёл домой уже в полночь. Дома сестра Галка. Проснулась, говорит, что в 10 часов вечера звонила мне девушка, имя не сказала, но сказала телефон и просила позвонить, и, не договорив, бросила трубку (нервничала). Сердце моё не захотело меня слушаться. Решил, что Варечка... что она получила моё письмо... появилась надежда на перемирие... но она пропала: номер телефона 2-27-22. А Варин — 2-23-72. Несколько раз пересмотрел все записанные телефоны и ни один не подошёл. Ближе похож на Варин, и на Варино поведение. Сестра говорит, что она, может, кое-что и напутала в номере. Что будет? Варюша, милая, брось психовать, подумай, что ты делаешь?! Я вчера так просил её, так мысленно прошу и сегодня. В письме я написал, что очень бы хотел её видеть 29-го сентября вечером. Завтра вечером ей и позвоню. Жизнь моя меняется. Как я вижу, решается вопрос, будет ли моей Варя или нет... Обратно, на попятную, я уже не поверну. Вижу, что лучшей девушки нет, не существует (если б она только поменьше «психовала»). Мне сейчас на других даже смотреть не хочется. Варя такая, оказывается, честная, умная, и пошла на провокацию своего самолюбия... Что-то будет. Как дика и сильна оказывается любовь! Она делает чудеса с людьми, она же бросает их в грязь, она — причина многих гениальных творений, и причина многих смертей и грехопадений. Плохо я сегодня пишу, но на то понятная причина. И завтра я буду болен душой, ничего делать не смогу. Договорился с Николаем Цитенко идти в Геологический музей. Иначе мне трудно ручаться за себя. А что, если Варя решила всё кончить окончательно? Что тогда?????
Свободное копирование
