29 мая 1937 года. Москва.
Пасмурный дождливый день. В институте я заканчивал отчёт о прошлогодней геолого-промысловой практике: без этого отчёта не дают путёвку на геологическую полевую практику.
В читальном зале я встретился с Варей, как условились вчера (она пришла заниматься с Наташей, своей замужней подругой по курсам). Завтра думаем ехать гулять за город в Нахабино.
Лёша Михайлов в Куйбышев уже не едет; вчера приехал какой-то геолог с Сахалина на вербовку двух человек на работу, и Лёша с Сашкой Кучапиным решили туда ехать. Жаль, что я раньше этого не знал. Путёвки ребята уже получили. Всё же Лёша очень непостоянен — это его большой недостаток. Как на таких можно надеяться в серьёзном деле? Хотя, может я и не прав.
Вечером зашли Володя Леонов с женой Ольгой: говорят, что раздумали завтра ехать в Нахабино, что погода плохая. А погода действительно плохая: температура к вечеру резко упала до +11, то и дело моросит дождь.
Был у зубного врача: надо перед отъездом привести в порядок зубы. Оказалось, что зуб, который я хотел уже дёргать (так говорили все врачи), одна врачиха взялась исправить и поставить коронку. Но для этого надо остаться в Москве больше, чем до 2-го июня. Как быть? Не лечить зубы? В общем, учитывая эту сторону, кроме того, отсутствие Лёши в компании на поезд, и не очень приятную компанию наших девчат, а самое главное — большое желание подольше побыть с Варей, я склоняюсь к мысли перенести время отъезда на практику. И сдать билет.
Меня сейчас очень гнетёт то обстоятельство, что я не имею ещё специальной геологической практики, как Лёша и другие, а потому не имею знакомств среди геологов, не могу ехать на работу в партию, так как меня никто не знает. Надо в этом году трудом создать хоть некоторый авторитет. Я себя ставлю, во всяком случае, не ниже какого-нибудь Сазонова или Червонцева, а ведь и эти «герои» имеют авторитет.
Последние месяца два я очень много пишу о себе; и это понятно и не случайно. Учёба извела. Голова идёт кругом. Плюс весна и девочки. От последнего никак не отвертишься. Я — человек, часть природы, и от своей природы не отделаться. И я не хочу от природы отделываться, так как это было бы противоестественно, антиприродно. Я занят своими переживаниями, своими чувствами. Своей усталостью и желанием наслаждаться, а не жить только серыми, с небольшими радостями, днями. Но это только временно. Отдохну на воздухе от душных аудиторий института, забудусь и отвыкну от страстных объятий и поцелуев с Варей, а возможно ли это? Я не знаю. Буду думать о плодотворной творческой работе. Учиться и работать. Жениться? Чуть-чуть ещё рановато.
Сижу дома один. Все переехали ещё в прошлый выходной в Тарасовку. Как-то непривычно и скучно: ведь все мои вечера были заполнены до предела или занятиями или Варей. А сегодня все трудности позади. Я отвык даже спать. Днём мне не заснуть, а ночью 7-8 часов — это предел. А раньше я спал 10 часов, и это было мало.
В общем, этой весной я доволен. Зачёты прошли благополучно (многие перенесли сдачу ленинизма на осень), отчёты сдал, с девушками погулял хорошо и без всяких стычек и неприятностей, как то было с Ривой Аронс. Мне как-то недавно довелось говорить с Ривой, и вот что вывел я из разговора и годичного наблюдения за ней. Девушка она замечательная во многих отношениях. Но мне она решительно не подошла бы. Но почему? Выяснилось всё очень просто: она завидует тому, у кого есть больше прыжков, чем у неё. И прыгает не из любви к спорту, а из любви к цифре на значке парашютиста. Несомненно, что первый раз она прыгала не из-за сенсации. Но потом — только для цифры: хочется ей показать себя перед другими. Характер Ривы очень крутой. Часто несдержанна, зла. Злость вообще, как мне кажется, у некоторых является достоинством. Но злость по прихоти и по глупости — несчастье.
Варя совершенно другая, но о ней я поговорю позже, когда она будет дальше от меня, так как я с ней сейчас почти слился и не вижу общей картины.
Свободное копирование
