На другой день после описанного вечера, проснувшись рано утром, я встревожилась, узнавши, что Вадим еще не возвращался, -- и пошла в комнату к матушке.
Матушка старалась успокоить меня; она говорила, что эти товарищеские сходки почти всегда продолжаются до утра.
Я расплакалась.
В десятом часу утра пришел Вадим. Вне себя от радости, я бросилась к нему на шею, но, вглядевшись в него, обомлела. На нем не было лица. Он был страшно бледен, правая рука его была обвязана окровавленным платком.
-- Что с тобой, Вадим? -- спросила я дрожащим голосом.
-- Чего ты встревожилась, -- отвечал он тихо, улыбаясь. -- Ночь не спал, устал, руку обрезал об разбитый стакан. Вот и все.
-- Покажи, что с рукой?
-- После, дай отдохну, -- безделица.
Матушка позвала Вадима в свою комнату. Через несколько минут туда явилась я и ахнула от ужаса: рука Вадима была изрезана, а около большого пальца виднелась продолговатая, глубокая рана.
Матушка, с большим присутствием духа, обмыла ему руку холодной водой, обвязала полотняным бинтом, намоченным свинцовой водой.
Увидя мой испуг, Вадим, как-то болезненно улыбаясь, сказал:
-- Что за ребячество, Таня.
Он, видимо, страдал; рука у него долго болела. Широкий шрам около большого пальца остался навсегда, как памятник последнего праздника дружбы.
Когда мы пришли в нашу комнату, Вадим лег на диван, закурил сигару и стал рассказывать мне, какую сумасшедшую ночь они провели, как он измучен, и грустно добавил, что этот вечер оставил чувство чего-то неудовлетворенного.
После обеда Вадим уснул и проспал до вечера. Вечер наступил прекрасный; только что прошел сильный дождь; воздух был свеж, на чистом небе всходил полный месяц.
Вадим позвал меня пройтиться. Мы дошли до Пресненских прудов; там нас встретила тишина и ни одной живой души, только месяц смотрелся в неподвижные воды пруда, пронизывая золотистыми лучами майскую зелень кустарников и деревьев, ярко отбрасывая тени на усыпанные желтым песком дорожки, да местами дождевые капли сверкали в цветах и в траве.
Садясь на зеленую скамейку под распустившийся куст белой сирени, мы нечаянно тронули цветы -- нас окатило душистым дождем.
-- Нет, -- говорил Вадим, -- нет, наши товарищеские сходки не удовлетворяют больше души. Безотчетная тоска прокрадывается в самый разгар их. Душа рвется к иному, к высшей форме жизни. Прошедшей ночью мы завершили этот отдел молодости. Заря нового занимается для нас...
Свободное копирование
