Соглашусь ли я с этими ощущениями от спектакля? Не совсем. Читатель сам разберется в том, что эти впечатления иногда не совпадают с моими замыслами. Но основное ощущение и настроение, которые переданы в статье, — правильные. Главное мое возражение вызывает пожелание окончить спектакль сценами отравления и смерти Эммы. Возможно, что последняя картина, являвшаяся в своем роде эпилогом, может показаться и лишней. Но это поверхностное впечатление. О сокращении этого эпилога было много пожеланий и споров и внутри театра. Мне хотелось в инсценировке передать, так же как и в «Ярмарке тщеславия», полностью содержание романа. Все сокращения необходимо было сделать чрезвычайно бережно. Вместе с водой (или, вернее, с первого взгляда лишними страницами) можно выплеснуть ребенка. Флобер не закончил роман смертью Эммы. Он счел нужным написать еще, в характере эпилога, о судьбах людей, окружавших Эмму. И это необходимо, на мой взгляд, было сохранить в инсценировке.
Спектакль начинался картиной, носившей характер пролога. Поначалу вырисовывается вид всего городка Ионвиля сквозь унылый моросящий дождь. Затем наплывом городок сменяется комнатой в трактире, в которой и происходит действие как бы пролога. За окном осенняя непогода, слякоть, продолжает барабанить унылый дождь. Последняя картина-эпилог как бы отделена от спектакля. После смерти Эммы прошло уже достаточно времени. За окном идет уже не дождь, а мокрый снег. На улице такая же слякоть, как и в прологе. Могилу Эммы давно завалил снег, и Омэ собирается, когда он растает, поставить ей на могиле памятник. И так же, как в прологе, с приездом четы Бовари в дождь и непогоду, в этой комнате трактира все началось, так теперь в непогоду и в снежную вьюгу мы в этой же комнате узнаем, чем это кончилось, узнаем о дальнейших судьбах близких Эмме людей. И уже смерть Шарля и оставшаяся круглой сиротой маленькая Берта становятся конечной точкой спектакля.
«Спектакль прошел тихо, без резонанса, — пишет З. Владимирова в своей книге. — Он занял определенное место в репертуаре, играется довольно часто, на него ходят, но общественное внимание не привлечено к этой работе театра, — должно быть, потому, что в ней нет ничего, что можно впрямую соотнести с дарованием Ильинского. Не совсем понятно, почему он увлекся именно “Бовари”, этой грустной историей о том, как сперва омещанилась, стала жертвой стоячего провинциального болота, а потом погибла женщина с душой, одна из тех, что плачут, по словам писателя, в десятках французских селений. По характеру проблемы, по краскам произведение далеко отстоит от Ильинского с его нравственным здоровьем: он призывает “милость к падшим”, но там, где это сопрягается с юмором, с комическим смещением обыденных ситуаций.
И действительно, в этом спектакле Ильинский не господствует над материалом, не распоряжается им по-хозяйски, как было с “Ярмаркой тщеславия”. До некоторой степени он здесь {465} ведомый: он словно видит свою задачу лишь в том, чтобы донести до зрителя образы Флобера, проиллюстрировать известный роман. Однако чуткое ухо расслышит в спектакле одну из свойственных Ильинскому интонаций. Он раскрывает в этом спектакле какие-то интимные стороны своей личности, которые вообще не любит обнажать. Вспомним, чего стоило ему добиться душевного равновесия в “Старосветских помещиках”, где так же, как в “Госпоже Бовари”, его заливала, захлестывала волна сочувствия страдающему человеку. Только у режиссера Ильинского не было в запасе тех долгих лет, которые потратил Ильинский-чтец на то, чтобы очистить исполнение гоголевской повести от всякой сентиментальности, от “слезного” подтекста. Спектакль вышел и сразу же стал независим от своего создателя; нечто “слезное” в нем прослушивается, не нарушая, однако, стройности целого.
Со свойственной ему нелюбовью к изломанной психологии и противоречивым натурам Ильинский несколько спрямил линии флоберовского романа, энергично противопоставил Эмму окружающим ее людям. В отличие от Эммы — А. Коонен, которая была и выше среды и ее порождением и во всех своих мечтаниях, в конвульсивных поисках выхода несла на себе печать провинциальной Франции, героиня Т. Еремеевой — чистое создание, которое не выдерживает соприкосновения с житейской прозой. Эта Эмма потому и гибнет, что начало возвышенное, духовное безмерно раздражает обывателя. И флоберовский “городок Окуров” идет походом на Эмму: ее уничтожают, потому что она не от мира сего.
Печать нездешности, отрешенности лежит на облике Эммы — Еремеевой. Она не только не борется за свою жизнь, но как-то мучительно скована; оцепенение владеет ею с момента, когда она вступает в дом Шарля, за которого вышла от отчаяния, оттого, что некуда было ей идти. Так, вероятно, пошла бы за Карандышева Лариса и уехала бы с ним в Заволжье, и умерла бы там от непонятости и одиночества, — русский режиссер Ильинский предлагает русский вариант решения. Эмма знает, что будущее ее — “как темный коридор, в конце которого наглухо захлопнутая дверь”. Бледная, устало слоняющаяся по комнатам с томиком Гейне в руках, она почти не улыбается, слабо реагирует на окружающих, сиротливо и зябко уходит в себя. Ни ее неудачливые романы, ни тряпки коварного Лере не захватывают целиком ее душу, не пробуждают надежд на иную жизнь; мелькнет тень чего-то — и тут же отступит перед дурными предчувствиями, снедающими Эмму. Самую смерть героини, отталкивающую у Флобера, Ильинский облагородил, представил как избавление. Жизнь Эммы бессмысленна — и она обрывается.
С тем большим ожесточением набросился режиссер на тех, кто сломал цветок, затоптал его грубо ногами. “Свиные {466} рыла” обывательской Франции второй трети XIX столетия даны в спектакле без заострения — Ильинский последовательно историчен здесь. Но краски так положены, что каждая фигура фона отталкивает, вызывает отвращение, а общий колорит гнетет своей сумрачностью. Мы видим остроконечные крыши города, темные силуэты его приземистых зданий; бесконечный, унылый колокольный звон сплетается с далеким мычанием коров, с назойливым криком уличных зазывал, с трехнотной и плоской мелодией шарманки; тона — коричневые, серые, темно-зеленые (художник В. Рындин); временами недобрые красные сполохи проходят по этим холодным комнатам, углы которых скрадывает тьма.
Ильинский провел перед нами целую вереницу типов, появление которых не всегда вызывается необходимостью: можно было “уложиться” в гораздо меньшее число действующих лиц. Но в своей совокупной пошлости они сжили со света Эмму: все замечающий, сознательно подлый аптекарь Омэ, наглый Лере, с уверенной небрежностью раскидывающий свои сети, кумушки, страстно судачащие за забором, ораторы на земледельческом празднике, вещающие благоглупости как откровения, вертлявые маски, зазывно флиртующие на карнавале, проститутка, влачащаяся по улицам Руана. И над всем этим пестрым бездуховным миром встает, как зловещий символ, шарманщик, вертящий ручку, словно завод от адской машины, которая “сработает”, как только в орбиту ее войдет потерявшая вкус к жизни Эмма.
Во всем этом чувствуется высокая постановочная культура. Ставя “Бовари”, Ильинский доказал еще раз, что его обращение к этому роду деятельности перспективно. И все же хотелось, чтобы в следующий раз он выбрал пьесу, более близкую его таланту, такую, которая бы не сковывала, а развязывала его творческую инициативу».
Спектакль прошел более ста раз, делая полные сборы, а потом исчез с афиш. По-видимому, тут снова сказались внутренние творческие разногласия в театре и активное влияние противников спектакля.
Свободное копирование
