А потом одного утра пришел какой-то лейтенант с солдатом. "Пойдем, говорит, есть разговор на часок". Я и пошел, как стоял. Сели в машину, приехали в другую деревню, а там меня сразу в подвал, в холодную. Два дня сидел, куска хлеба не дали, еле-еле упрашивал на двор пускать, до ветру. На третье утро повели меня, грязного, застылого, зуб на зуб не попадает, в дом, в чистую комнату. При столе офицер - майор, почтенный такой, погоны золоченые. Начал обходительно: "Мы, говорит, контрразведка, - СМЕРШ, значит - смерть шпионам. Нам все наскрозь видать, все известно. Потому признавайся точно, какие тебе от немцев задания дадены". А я и не пойму, чего он хочет, какие такие задания. Рассказал ему все, как было, как жил, как жена и дочери Советов боялись и отъехали, а я тоже хотел, да припозднился... Тогда он стал кричать по-матерному и грозиться: "Признавайся - помилуем, не признаешься - шкуру с тебя сдерем, кости переломаем и повесим, как шпиона..." Я опять чистую правду рассказываю, а он бить взялся... Палкой, и по плечам, и по голове. Сильно бил, похуже, чем тот фитьфебель, от которого я убег. Только от этого уже не сбежать. Сам он бил, потом еще лейтенант помогал, и кулаками, и палкой. Я только плачу : "За что казните невинного?.." А они матерно ругаются: "Ты, - говорят, - изменник Родины, ты Россию немцам продавал..." Я доказываю, божусь, святую клятву даю, не изменник я... Никому я ничего не продавал, а тихо жил, по-крестьянски, по-христиански...
Ну, притомились они меня бить - отстали. Говорят: "Надоел! Вот бумаги-протоколы - подписывай". Но я подписывать не мог. Грамоту я помню только печатную, да и ту без очков не прочитаю. Меня ж на дворе заарестовали, не то что очки, хлеба не взял. В тех бумагах ничего не видел, не стал и подписывать. Я тихий-тихий, но понятие имею: они понаписали, что захотели, а я, значит, признавай. Нет, говорю, убивайте, казните, - помру, а неправде не поддамся. Ну, стукнули они меня еще раз-другой, изругались скверно и послали те бумаги в суд, который трибунал называется. Ну, там уже никто не бил, не ругал. Только спрашивали. Сидели при столе три офицера. Средний - главный судья, подполковник: погоны серебряные, сурьезный, в очках. Почтенный и на "вы" говорил: "Признаете, что вы есть виновный?" "Никак нет, господин полковник! Как есть невиновный". А он: "Признаете, что вы солдатскую присягу давали отечеству служить?" - "Так точно, говорю, присягал". - "А признаете, что вы опосля свою винтовку - солдатское оружие - бросили и за границу в Германию убегли?" - "Так точно, говорю, было такое, но только я не от отечества убегал, а от фитьфебеля-зверя, от каторжного мучительства..." А он вроде как усмехнулся: "Это, говорит, без всякого значения. Солдат есть навсегда солдат, и присяга есть навсегда присяга. А вы убегли в Германию, какая есть злой враг нашей Родины. С того году, как вы убегли, Россия уже две войны с Германией воевала. И значит, вы есть дважды виновный, как изменник Родины на государственной границе. За такое в военное время полагается наказать высшей мерой - расстрелять или повесить. Но, как война уже кончилась нашей победой, и как ваши года преклонные, и как наш суд советский есть... -тут он такое слово сказал чудное, что я раньше и не слыхал, на "гумно" похоже, вроде "гуменный" суд, - потому приговариваем вас на десять лет исправляться в трудовые лагеря". На все имущество мое эта - как ее - фискация, и еще пять лет поражение прав...
Ну вот, прошло, значит, уже два года. Еще восемь осталось. Мне сейчас пятьдесят семь годов. А Мария - если жива она, если не догнала ее война постарше меня на два года... Это когда ж мы теперь свидимся? И где?.. Разве что в царствии небесном.
Свободное копирование
