16/IX
МОСКВА
Смотрел Оливье в «Отелло».
Хороший артист, но не принимаю образ совсем. Думаю, что здесь обаяние имени играет роль большую, чем впечатление от исполнения, хотя и очень хорошего.
Он играет негра с английской точки зрения. Ревнивого и ограниченного.
«Я царского рода», — говорил Отелло.
А мавританская культура — самая высокая, этот же — князек какого-то захудалого племени. В момент возбуждения превращается в животное. Обморок — патология, вообще очень много натурализма. При поцелуях Дездемоны вздрагивает и тащит ее за кулисы. Играет ревность — дикую, совсем в сторону от Пушкина с его требованием доверчивости.
Играет босой, голый, в черной рубашке, подобранной ремнем. Что играет почти голый — не ново. В балете у грузин я видел это давно.
Будучи небольшого роста, подобрал себе актеров и актрис тоже маленького роста.
Надо сказать, что труппа очень слабая. Не знаю, как они в других спектаклях, но в этом он был гастролером, на манер Папазяна.
Актеры одеты по-разному, эклектично. Одни в париках — длинных, другие в своей жизненной прическе, как Яго, например.
Лучше других, на мой вкус, Бианка.
Все говорят прозой. Стиха нет.
Я играл Отелло, основываясь на отзывах об Отелло его друзей или беспристрастных людей. Он же взял в основу характеристики его врагов…
Зал сидел холодный, но после окончания спектакля — сильные овации. Чему приписать — не знаю. Потому что это не гуманистический Шекспир, и не человеколюбивое произведение.
Очевидно, будут хвалить, и я просто озадачен. Или наш гуманизм только для внутреннего употребления?
Тассовцы меня спросили, что они могут сказать от меня?
Я ответил, что я вообще люблю человека и даже Кавалера играл так, что он вызывал симпатии, и что я, кроме того, президент общества «СССР — Африка»[1].
— Мы согласны и понимаем вас.
Я бешусь, видя в человеке безобразное, меня волнует, когда вижу в нем прекрасное, и меня питает в моем искусстве именно это. Я люблю открывать в нем красивое, хоть это и много труднее, чем издеваться над ним, смеяться над ним.
Может быть, даже нет таких, о которых я говорю; я хочу, чтобы мои образы к ним звали. В этом мой символ веры.
Я и ненавижу-то человека порой потому, что верю, что он может быть прекрасным, а несет в себе дрянь.
Кажется, не знай я, что Отелло играет прекрасный актер, я сказал бы, что Яго правильно поступает.
Читал сценарий для «Голубого огонька» на телевидении.
Сказал, что такой текст может говорить генерал и солдат, служащий и актер, кто угодно. Если не будет текста, который может сказать только Мордвинов, сниматься не буду. Не обижусь, если не буду. Не люблю я это…
Прием в Кремлевском Дворце съездов, в банкетном зале — в честь английских актеров[2].
Я стоял где-то вдали. Вдруг подходит товарищ из министерства и просит в президиум. Познакомили меня с Оливье. Он стал расспрашивать, что я играл из Шекспира?
— Петруччо, Отелло, Лира.
— Сколько лет вы играете Отелло?
— Не играю уже семь лет. А сыграл Отелло 550 раз.
— О! О!.. — и стал щупать мне сердце. Говорил о том, какая это трудная роль — технически и психически. Он считает, что самая тяжелая роль — Отелло. Он играет ее раз в неделю и только у нас, в виде исключения, чаще. Дальше по трудности — Макбет. (Царев считает так же, а мне кажется, что дальше — Ричард.)
Когда Фурцева стала представлять англичанам присутствующих здесь русских актеров, начала с меня: «Наш исполнитель роли Отелло — Н.Д.М., нар. арт. СССР», в это время в микрофон сунулся Оливье и ввернул: «Самый сильный человек в мире: он сыграл роль Отелло 550 раз» (аплодисменты).
Подошли посол и исполнительница роли Дездемоны. […]
Посол. Что вам пригодилось бы для Отелло из того, что делает Оливье?
— Ничего, кроме мастерства, а учиться можно вечно. Я играл совершенно другого Отелло, героически-романтического. Мне хотелось говорить об очень гармоничном человеке.
— А реалистично этого сыграть нельзя?
— Отчего же? Мой почерк иной для этой роли, а реалистично я играю другие роли, например Забродина.
Дездемона. К чему мне стремиться в дальнейшей работе над ролью? Я еще мало играла.
— Станиславский говорил, что актер начинает играть роль по-настоящему после сотого-двухсотого спектакля. Так что впереди у вас целая жизнь.
Я ставил Дездемону на пьедестал, видел в ней совершенство человеческой природы, а когда совершенства не оказывалось, сознавал, что, значит, в мире нет справедливости. И тогда для меня погибала вера в человека. Я играл полководца, человека высокой культуры, философа.
— Дайте совет.
— Если бы я играл с вами, я бы попытался заставить вас полюбить меня больше […]
Свободное копирование
