30 ноября 1929. Суббота
Мамочка взяла Игорешку к себе, я отдыхала. Потом стала варить смесь у нас. Неожиданно открывается дверь и входит Юрий. Я не ждала его раньше 6-ти и даже не успела спрятать письмо Власенки. Первые его слова были: «Опять мальчишка там, а дверь не закрыта!» Я сразу обозлилась. А он садится на корзину и сразу отыскивает письмо. «А это что такое?» Молчу.
— Ну, вот видишь. Я говорю, что надо давать пить. И потом — «серьезно болен», и опять таскаешь его в ту комнату, какая прихоть!
— Не прихоть, а помощь мне.
— Ну, этого я еще не знаю, какая помощь…
— Свинья ты!
Началась перепалка.
— Чего ты злишься, ведь я же не о тебе говорю.
— Это все равно.
— Нет, Ира, это совсем не все равно.
— Нет, это все равно!
— Если бы было все равно, я бы столько не терпел…
— Ты терпишь! Ведешь себя по-свински, да еще «терпишь».
Потом он выпалил, что «очень доволен создавшимся положением», и тогда я его оборвала:
— Только имей в виду, что положение это углубляется. Как бы тебе не пришлось пожалеть об этом!
После мы не произнесли ни одного слова. Он вскоре ушел к Станюковичам, я думала, до собранья уже не вернется. Вернулся, принес еду. Я была в той комнате, пока он не ушел.
Никого даже не жалко, ни его, ни себя. Одно только ужасно — всеподавляющее чувство какого-то последнего одиночества. То, что я боялась больше всего на свете.
Свободное копирование
