Иногда смотришь на самые хорошие лица, т.е. хорошие не в духовном (исключительном) смысле, а обыкновенные, “средне — хорошие” лица и вдруг, против всякого ожидания, точно сквозь стекло видишь всю гадость и всю грязь человеческой души.
15 янв. утро. В трамвае № 8, к Финл.<яндскому> вокзалу плетусь с больной ногой (на костылях) к Литейному.
Никогда в жизни я не испытывал такой злобы (кажется, убить человека мог бы, с наслаждением убить) и никогда так не чувствовал бездушность людей, как в эти несколько дней, когда я плетусь до извозчика или до трамвая, чтобы ехать к Кальмекеру на перевязку. Я не говорю даже об этих останавливающихся нагло глазеющих бабах, детях (даже дети озлобляют!), об<о> всех этих бестактных взглядах и жестах, но даже искренне сочувствующих старушек с их аханьями и оханьями с их громкими соболезнованиями, выводят меня из себя.
Каждый сочувствующий возглас мне как плётка по лицу.
С ужасом и страхом думаю, что было бы, если бы я был бы настоящим (безнадёжным) калекой — я бы сгорел должно быть в несколько дней от злобы.
15 янв, утром на Лахтинской. Прыгая на одной ноге, с величайшим трудом передвигаясь на костылях, балансируя на скользкой дороге (оттепель и дорога прямо чудовищная; я буквально выбиваюсь из сил, передвигаясь на костылях).
Свободное копирование
