Боже мой! Как хорошо! Слышу чудесный голос… (рабочий поёт за стеной. Так хорошо слышно, будто он поёт здесь, в этой комнате.
1 янв. утром. Только что встал.
У Есениных. (Вчера у них встречали новый год (они, Володя Ч.<ернявский>, Орешин и я) и я остался ночевать.
Какое хорошее лицо, какие хорошие глаза у Стеклова (пресловутого Нахамкеса). О нём так много гадостей писалось, что я невольно имел против него какое-то предубеждение. Увидел — и всё растаяло. (Хорошее рукопожатие у него и весь он — физически приятен).
1 янв. Днём. У него на квартире (Заходил по делу, насчёт письма в редакцию “Известий” по поводу митинга “Интеллигенция и народ”.
Нет! Россия не может, не может “погибнуть”. Она будет, она будет жива. С нею Бог.
1 янв. 4-5 ч. дня. В санях. Проезжая через Троицкий Мост. (Смотря на пышное, розовое небо, на Петропавловскую крепость, смотря вдаль…). Страшный мороз. Лёгкий туман. Всё в снегу.
У Есенина встретился с Орешиным. Он спрашивает меня:
— Ивнев, когда у вас вышла последняя книга?
Я отвечаю:
— Около года назад.
— Интересно бы почитать ваши стихи, я их совсем не знаю, — сказал он.
А через четыре часа, на маскараде (мы поехали после встречи нового года на маскарад, устроенным Костей Ляндау, а потом все поехали к присяж.<ному> пов<еренному> Переплётнику (нам совсем незнакомому) т.е. уже после маскарада и у Переплётника, полупьяный, говорил напившись (это зачёркнуто), целовал мне руки и говорил, что за моими стихами он следил давно, и каждую по номер<у> “тоненьких книжек”, в которых были напечатаны мои стихи, он помнит и любит. Какая тёмная человеческая душа. И любит, и делает вид, что не любит, и доброжелательствует, и притворяется, что “ничего моего не читал”. Меня поразила эта черта, особенно в таком молодом сердце.
1 янв. 1918 г. вечером, дома.
Вчера Есенин и Орешин были пьяны (полупьяны, но это ещё “лучше” и много наболтали мне.
Боже! До чего испорчены (насквозь прогнилостны, и о, какая эта гниль!) “литературные нравы”. Какая зависть, какие интриги, какая ложь! Как я счастлив, что живу не “литературной”, а “домашней” жизнью. Самые пошлые “домашние дрязги” лучше “литературных пакостей”.
Как больно, Боже, как больно и как грустно (“Больно”, “грустно”, это мало! Просто невыносимо!)
1 янв. вечером дома. Пью чай с вареньем.
Вчерашний маскарад был в казённой квартире быв.<шего> обер-прокурора св. Синода. Когда я смотрел на эту “степенную” мебель, сбитую беспорядочными кучками и на дикие пьяные танцы “гостей”, мне становилось жутко. В этом нельзя было не видеть какой-то страшный символ разрушения (м.б. т.е. даже наверное хорошего разрушения, но всё же было страшно). У меня голова кружилась, как от качки, когда я думал, что в этой квартире жил Победоносцев! Его тень была здесь, среди плясунов и пожинала то, что когда-то сеяла.
1 янв. вечером, дома. Вспоминая вчерашний маскарад. Вспоминая красный огонь, красную ширму (я стоял тогда в передней, перед уходом к Петерплётнику) было похоже на маскарад из “Петербурга” Андрея Белого. Кроме тени Победоносцева была здесь и тень Николая Апполоновича Аблеухова.
Свободное копирование
