Вспомнил с ужасающей (прямо пугающей) ясностью дебаркадер Красного Села. Мы ждём поезда в Петербург (Я и Миша (Струве)), я провёл у него целый день в лагере, обедал на веранде его дачи… День чудесный… конец лета… Боже! Боже! Как мне жутко (и сладко) от этих воспоминаний! К нам подошёл Конге (поэт), он стоял тоже в Красном со своим полком, вскоре он был убит на войне. Мы о чём-то говорили… О стихах, кажется. К. спрашивает, есть ли у меня новые стихи. Я молчу. Миша, улыбаясь, говорит за меня: “Есть, есть…”. А все мои стихи про М., про Красное, и мне “неловко” их читать. Я иду к насыпи, прохаживаюсь, хрустит песок под ногами. Конец лета… Боже, Боже, как мне жутко и сладко от воспоминаний. Как я помню улыбку М… и прохаживанье по дебаркадеру в ожидании поезда…
20 ноября, утро, тёмное, оттепель, сидя на кровати и зашнуровывая ботинки.
Встретил быв.<шего> лакея Петра Алексеевича (Харитонова).
— Посмотрите!” — (и протягивает мне газетный листок). Идёт тихо, голова слегка трясётся. (Мне его так жалко). Беру из рук его листок. Огромными буквами: “Тень Александра II в Зимнем Дворце”. Качает головой. Верит. Шепчет: “Что будет? Что будет?”
20 ноября. Утро. Максимилиановский пер. (Я шёл по направлению к Вознесенскому).
Мне было стыдно смотреть в глаза (глаза были кроткие, тихие “с поволокой”).
20 ноября, Мойка, бани.
Свободное копирование
