Повесть из собственной жизни - 737

13 февраля 1926. Суббота

Недаром сегодня утром, едучи в поезде, и потом перед лекцией Шестова в сквере перед Клюни, я написала:

Это будет сегодня. Я в это верю.

Я не знаю, где и зачем,

Но сегодня скажу о моей потере,

О тревоге моих ночей.

Я не знаю, зачем, и кто в этом волен,

И когда этот час придет,

Но предчувствием счастья, обиды и боли

Исступленно кривится рот.

Это будет сегодня. Я знаю, верю.

Будет вечер суров и нем,

Я кому-то скажу о своей потере

И сама не пойму — зачем.

И недаром, когда в припадках хандры я с отчаянием думала об эротике, я представляла себе Pont Neuf[1] и именно статую Генриха IV. Если меня сейчас спросят, нравится ли мне сейчас Ладинский, я бы ответила (про себя): нет. А если бы спросили: хочу я его видеть? Я бы также про себя ответила: да. Там, у статуи Генриха IV, я почти боялась его, как когда-то Сергея Сергеевича, и хотела, как Васю. Тут далеко до какого бы то ни было увлечения, и зачем он… нет, не скажу. Зачем он вошел в мою жизнь? Вот что. Нет, отчего у меня не нашлось нужных слов, почему я не высмеяла его? Потому, что сама хочу эротики? Да, я в порыве тоски говорила: влюбить бы, что ли, положить бы пятно на совесть, да помучиться?! А тут — противно.

Ну, уж только другой раз я над ним поиздеваюсь. Заведу его на это же место и поцеловать себя дам, а потом — еле кланяться, победа будет моя. Надо сразу. А жизнь, нет — душа, как-то вдруг опустела. Все-таки как-то больно видеть в человеке не то, что хочешь в нем видеть. Эх, Антонин Петрович, как не вяжутся Ваши стихи с Вашими жестами. Неужели же Вы не можете видеть во мне — не ребенка, и вообще в женщине — человека?