Небо зовет - 626

20.10.46. Вос. Шёл через сквер. Увидел на скамье сидит человек в шинели. Фронтовик плакал. Подошёл к нему:
– Вам нужна помощь?
– Нет, сынок. Мне уже ничего не поможет. Присядь. Посидим.
Я присел рядом. Он долго молчал, стиснув зубы. Иногда из его груди прорывался тяжёлый стон. Потом он долго вытирал глаза от слёз. Тихо прошептал:
– Вот и выплакался.
– Что случилось? – спросил я сочувственно.
– Война выходит. Понимаешь. Мы ещё долго будем болеть войной. Война – великая несправедливость. Как она ломала людей и многих сломала так, что перевернула их всё нутро. У многих война оставила на совести только им известные слабости. Знаешь, человек это не камень, а живое существо. Когда на него обрушиваются бомбы или снаряды, град пуль, он не всегда способен разумно действовать. Им управляет какая-то неведомая сила. Иногда она так понесёт тебя, что потом, опомнившись, думаешь, как же я мог так...
Его снова стал давить ком в горле. Он умолк. Долго сморкался, вытирал глаза. Потом вздохнул и продолжил рассуждать, повторяя:
– Да, война у многих оставила на совести только им одним известные слабости, отступления и преступления. То, что потом не могло искупиться ни кровью пролитой в боях, ни подвигами. Война долго ещё будет мучить нашу совесть. Вот и меня она терзает. Сегодня фронтовики собираются в клубе. А я не пошёл. Грех есть на мне.
Он засопел тяжело, вот-вот вновь заплачет.
– Тебе хочется знать, какой грех? А я тебе не скажу. Это мой грех. Не хочется, чтобы о нём знали другие.
Шинель его расстегнута, и я рассматривал на груди фронтовика орденские планки. Орден Красной звезды, медаль: «За боевые заслуги», «За оборону Кавказа», «За освобождение Праги». Планки трёх ранений. Одно ранение тяжёлое.
– Большой вы боевой путь прошли, – тихо сказал я. – Орден, боевые медали.
– Это за выполнение долга. Но, понимаешь, есть долг, а есть шкура. Всю войну я выполнял долг, а, когда до победы, остались считанные дни, вдруг захотелось спасти шкуру. Себя спас, а товарищи погибли. Моя вина есть в том, – сорвался его голос. – Эх, парень. Ты первый, кому я это сказал. А сказал потому, что ты такой молодой, а уже шинелишку одел. Война вам предстоит ещё более тяжёлая. Ты знай, лучше погибнуть на войне, чем струсить или отступить от долга. В бою не жалей парень шкуру. Иначе, живой останешься, а жить не сможешь. Засосёт совесть.
Он медленно встал и пошёл тихо, шатаясь, хотя не был пьян. Я тоже пошёл, но в обратную сторону. День выдался не морозный, тёплый. Сияло солнце, и мне не хотелось уходить из тихого, мною любимого сквера. Пошёл по кругу, размышляя о том, что рассказал фронтовик. Вскоре услышал шум в далёком углу сквера, громкие голоса людей. Пошёл туда. Большая толпа суетилась над чем-то.
– Повесился, – донеслось до меня.
Я увидел лежащего на земле человека в шинели. Это был он, фронтовик. Меня словно ударило волной от взрыва бомбы. Охватило состояние жути. В висках застучало: «Не жалей, парень, шкуру! Не жалей, парень, шкуру!» Я долго слышал эти слова и подумал, что они будут стучать в моих висках всю мою жизнь.