24 января.
И сегодня, и вообще последние дни Миша диктует «Рашель». От Дунаевского пришло на днях письмо — очень милое — с восторженными отзывами по поводу первой картины и с просьбой присылки дальнейших. Вот Миша и взялся.
Вчера днем — без Миши, и сегодня днем в его присутствии — приходил некий Юдкевич из Ленинградского театра им. Пушкина (бывш. Александринки) с просьбой, чтобы Миша дал им что-нибудь — на любую тему — современную, историческую, русскую, нерусскую. Миша сказал, что сейчас ни о чем речи не может быть, он завален работой. Если они хотят, пусть напишут в марте, — если к тому времени будет готова пьеса, над которой он сейчас работает, — тогда можно будет говорить.
Сегодня (и на днях, но нас не было дома) звонил Рубен Симонов. Он сказал, что начинают работать «Дон-Кихота», что новому директору (Ванееву выперли) пьеса страшно понравилась, что ставить будет он, Симонов, что Горюнов вряд ли будет играть Санчо, так как роль очень мягкая (а тот напорист, конечно) и все в таком роде. Потом сказал: «а вот «Турбины» — какая хорошая пьеса! Очень ее Анастас Иванович хвалил! Настоящая пьеса!»
Комментарий.
От Дунаевского пришло на днях письмо… — Живо откликнувшись на предложение Большого театра написать музыку к «Рашели», Дунаевский долго не мог приступить к работе. В письмах к Булгакову он сообщал: «Проклятая мотня со всякими делами лишает меня возможности держать с Вами творческий контакт <…> Мои приезды на 1–2 дня в Москву настолько загружены разными «делами», что подлинное и настоящее наше дело не хочется ворошить получасовыми налетами на Ваш покой и работу. Я счастлив, что Вы подходите к концу работы <…> Не сердитесь на меня и не обращайте никакого внимания на кажущееся мое безразличие. Я и днем и ночью думаю о нашей чудесной «Рашели» <…>» (4 декабря 1938 г.); «Считаю первый акт нашей оперы с текстуальной и драматургической сторон шедевром <…> Надо и мне теперь подтягиваться к Вам… Я умоляю Вас не обращать никакого внимания на мою кажущуюся незаинтересованность. <…>» (18 января 1939 г.).
Булгаков много и активно работал над либретто. Ждал этого и от Дунаевского: «<…> Я отделываю «Рашель» и надеюсь, что на днях она будет готова <…> И «Рашель», и я соскучились по Вас <…>» (1 декабря 1938 г.); «<…> Получил Ваше милое письмо, дорогой Исаак Осипович! Оно дает бодрость и надежду. В этом письме II-я картина. От всей души желаю Вам вдохновенья <…> Мы толкуем о Вас часто, дружелюбно и очень, очень веруем <…>» (22 января 1939 г.). Но работа над музыкальной частью оперы затягивалась, и Булгаков торопил композитора: «<…> На днях во время бессонницы было мне видение. А именно: появился Петр I и многозначительно сказал:
— Время подобно железу горящему, которое ежели остынет…
А вслед за ним пожаловал и современник Шекспира Вебстер и то же самое подтвердил:
— Strike while the iron is hot![1]
Да! Это ясно: ковать, ковать железо, пока горячо. Пишите. Пишите!» (26 января 1939 г.).
Тревожило также и намерение Самосуда передать либретто Д. Кабалевскому (см. записи за 7, 8, 14 октября 1938 г.).
7 апреля 1939 г. Булгаков отправит Дунаевскому 4-ю и 5-ю картины оперы. Е. С. сделает приписку к сопроводительной записке: «Миша мне поручил отправить Вам письмо, и я пользуюсь случаем, чтобы вложить мою записку. Неужели и «Рашель» будет лишней рукописью, погребенной в красной шифоньерке! Неужели и Вы будете очередной фигурой, исчезнувшей, как тень, из нашей жизни? У нас было уже много таких случаев. Но почему-то в Вас я поверила. Я ошиблась?»
На этом переписка между Булгаковым и Дунаевским закончилась.
Опера не была поставлена.
Свободное копирование
