[Б. д.]
<...> К вечеру — усталость от суеты, от рассредоточенности — на то, на это...
Адамович[1]вернулся из Парижа — он любит эту деятельность. А я — нет.
Даже если б была ее возможность — уклонялся бы. Просто все разные...
В Москве лужи, мокрый снег. Иногда едешь в метро, думаешь, проезжаешь свою остановку. Возвращаешься.
[Б. д.]
Я ловил себя на том, что вот этот поворот головы не мой, и движение вздернутого влево подбородка не мое, и ногу на ногу забросил чересчур знакомо, повторяя отца, — и вот, дивясь сумме этих движений, я думал, а где же мое? А если и остальное — не мое, то тогда — чье же? Каких неизвестных мне предков-предшественников? И чьи сюжеты в своих снах я досматривал? В чьих домах там хожу и живу?
Иногда я смотрю на людей — на улице и т. д., чувствуя, что смотрю давний, молодой, и вижу в молодом ровню или, все равно, близкого...
Не знаю, как дотянуть до времени, когда снова сяду за свой стол и буду работать по-старому.
Меня вовсе не увлекает возможность включиться в общий хор (Карякин — Нуйкин — Клямкин — Ю. Афанасьев и др.[2]). Но я человек того же направления, и я жалею, что отстранен от всего — другого такого времени может не быть.
Свободное копирование
