<С отдельного листка, осень 1985 года .>
Провинция сумрачна, это так; в <октябрьский> промежуток между осенью и зимой, дождем и снегом, водой и льдом, грязью и тающей, затаптываемой белизной и Москва не красавица. Но провинция сумрачна и беспомощна. Именно в такую пору — будто загнанный в угол, темный, неопрятный, — отсиживаешься. Расплывается мутным пятном. Но к ней привязываешься; мудрено ли, если она стала твоим домом...
23.11.85.
Такая славненькая, дрянненькая, угнетающая тоска.
Все бросить, остановиться, ничего не делать, сидеть на берегу.
Включаться и отключаться, отключаться.
Чтобы написать длинную историю, нужна сила в руке. Другая сила, чем та, чтобы выжимать гирю. Или та же самая?
Богомолов как-то пожелал в письме: силы в руку. Или я забыл и это сейчас придумал.
Писать что-то, уводящее в прошлое, — значит отвлечься от себя сегодняшнего.
Я умею отвлекаться и без этого, но как легко и быстро — мгновенно! — я возвращаюсь. Правда, быстрее всего — не к себе.
Заземление тревожное, но это что-то настоящее. Не игра.
Мы что-то значим, пока живы. И если даже ничего не значим, то тоже — пока живы.
Жить мешает воображение.
Жаль последнего таракана с его неразделенной любовью. Жаль кошку, собравшуюся родить и жадную до еды.
Жаль людей, но если на этом сосредоточиться, жить невозможно.
Конкретные лица на улице и в очереди убивают эту жалость. Жалость свободнее, когда отвлеченнее. Но это я о других — чужих. Бывают другие — свои. Там лица только усиливают воображение.
Свободное копирование
