Дневник 1840 - 34

13, 14 июня[1]

[...] ТРИ ТЕНИ

На диком берегу Онона я сидел,

Я, чьей еще младенческой печали

Ижора и Нева задумчивы внимали,

Я (странный же удел!),

Кому рукоплескал когда-то град надменный,

Соблазн и образец, гостиница вселенной,

И кто в Массилии судьбу народов пел,

А вслед за тем, влекомый вещим духом,

Родоначальником неизреченных дум,

Средь грозных, мертвых скал склонялся жадный слухом

На рев и грохот вод, на ветра свист и шум,

На голос чад твоих, Кавказ-небогромитель!

И напоследок был темницы душной житель.

Свинцовых десять лет, как в гробе, протекло;

Однообразный бой часов без измененья

До срока инеем посыпал мне чело

В глухих твердынях заточенья.

Все обмануло, кроме вдохновенья:

Так и судьбы неумолимый гнев

Не отнял у меня любви бессмертных дев;

Слетали к узнику священные виденья.

Что ж? - в мире положен всему предел:

За старым новое отведал я страданье;

Уж ныне не тюрьма мой жребий, а изгнанье...

На диком берегу Онона я сидел

И вот раздумывал причудливую долю

Свою и тех, с которыми ходил

Во дни моей весны по жизненному полю,

Питомцев близких меж собой светил.

Их дух от скорби опочил,

Но тени их, моих клевретов,

Жертв сердца своего, страдальцев и поэтов,

Я вызывал из дальних их могил.

Угрюмый сын степей, хранительниц Китая,

Роптал утесами стесняемый Онон,

Волнами тусклыми у ног моих сверкая.

И, мнилось, повторял их передсмертный стон,

И, словно факел их унылых похорон,

Горела н_а_ небе луна немая.

Был беспредельный сон на долах, на горах -

Тут не спал только я с своей живой тоскою...

Вдруг - будто арфы вздох пронесся над рекою;

Таинственный меня обвеял страх;

И что ж? то был ли бред больного вображенья,

Или трепещутся и там еще сердца,

И в самом деле друг, податель утешенья,

Явиться может нам, расторгнув узы тленья?

Почудилися мне родные три лица:

Их стоп не видел я - скользили привиденья

(Над каждым призраком дрожало по звезде,

И следом каждого была струя мерцанья),

Воды не возмущая, по воде -

Я вспрянул, облитый потоком содроганья,

И в ужасе студеном, как со сна,

Вскричал и произнес любезных имена:

"Брат Грибоедов, ты! Ты, Дельвиг! Пушкин - ты ли?".

Взглянул - их нет; они уж вдаль уплыли;

Вотще я руки простирал к друзьям, -

Как прежде, все померкло и заснуло;

И только что-то мне шепнуло:

"Мужайся, взоры к небесам!

Горька твоя земная чаша,

Но верь, товарищ: есть свиданье там.

А здесь поэзия и дружба наша

Вильгельма память передаст векам!".