24 Записью от 10 июня 1835 г. обрывается сохранившаяся часть дневника Кюхельбекера-узника. В конце 1835 г. вышло постановление о досрочном освобождении его из крепости. 14 декабря 1835 г. Кюхельбекера вывезли из Свеаборга; 16 января 1836 г. он был проездом в Иркутске, 20 января прибыл в Баргузин, назначенный ему местом ссылки, где с 1831 г. находился на поселении его брат Михаил. Из писем Кюхельбекера к родным начала 1836 г. из Баргузина очевидно, что он вел дневник до последних дней заточения. Содержание одной из записей восстанавливается по письму от 3 марта 1836 г. племяннице Наталье: "Теперь покуда поговорю с тобой о книге, о которой хотел я потолковать в письмах к вам, будучи еще в своей С<веаборг>ской келье. Первый том так называемого "Российского Феатра" почти последнее, что я читал в Финляндии. Тут перечел, а отчасти вновь прочел я несколько трагедий Сумарокова. Это, надеюсь, стоит вашего Шамфорова "Мустафы". Так; но между тем я рад, что следы этого чтения остались, если и не в памяти моей, по кр<айней> мере в моем дневнике. Разница между Сумароковым и Озеровым вовсе не так велика, как обыкновенно воображают; Княжнина же, Хераскова etc. он далеко превосходит. "Гамлет", напр., не из лучших трагедий Сумарокова, но гораздо выше Княжнинского "Рослава". Конечно, от старика Александра Петровича, воспитанного во всех предрассудках французской старой школы, никто и ожидать по станет, чтоб он передал хоть тень настоящего шекспировского "Гамлета". Однако уж и то хорошо, что его действующие лица не совсем мертвые куклы, что тут есть что-то похожее на страсти, не одни пухлые фразы, и порою стихи, которые и теперь могли бы показаться в люди, потому что истинны, а истина не стареет. У Княжнина же везде и во всяком случае des machines a phrases <говорящие машины (франц.)>, и только. Вот тебе несколько и стихов:
Гам<лет>
Арман! в сей час, когда с тобою говорю,
Я тень на облаках в воздушном мраке зрю
И слышу, как она по ветрам возглашает:
"Я стражду, - а мой сын еще не отомщает".
Гертруда терзается угрызениями совести; Арман, которым нашему поэту рассудилось заменить Шекспирова Горацио, говорит ей:
Как грех твой ни велик, его щедрота боле:
...глас к небу вознеси
И со смирением прощения проси...
Герт<руда>
Господь из скверных уст молитвы не приемлет, -
Страданию сердец злодейских он но внемлет.
Арм<ан>
Взведи к нему свои ты руки и взови!
Герт<руда>
Они омочены в супруговой крови.
Трагически, естественно, прекрасно! Это разговор не где-то кого-то с кем-то, в небывалой земле и в небывалое время, а христианина с христианкой - настоящей, пришедшей в ужас грешницы с человеком, который точно хочет обратить ее к богу. Во 2-м действии Гертруда говорит Клавдию:
Помысли, Клавдий, как всевышний терпелив:
И я жива, и ты еще по всем том жив.
А потом Полонию, qui у est la bete noire <который ему ненавистен (франц.)>:
Он терпит, но терпеть когда-нибудь престанет,
И в час, когда не ждешь, в твою погибель грянет.
Вот еще кое-что из других трагедий; из "Синава и Трувора":
Где должность говорит или любовь к народу,
Там нет любовника, там нет отца, ни роду.
Или:
Наш век есть некий путь, к покою нас ведущий
И зло и благо нам местами подающий;
Хоть что худое в нем, мы все должны сносить -
И сладкие плоды и горькие вкусить.
Это, конечно, сентенции, но они тут кстати и совсем не то, что выкраденные из фр<анцузских> трагиков vers a retenir <стихи для запоминания, сентенции (франц.)>в "Рославе". Трувор изгнан и прощается с Гостомыслом:
Тебе несчастную любовницу вручаю.
Ты ей отец: храни ты дочь; в ней кровь твоя!
Ты друг мне: в ней душа останется моя.
Надеюсь, что это прекрасно и что не только у Озерова, а и у наших новейших драматургов не слишком много стихов, более говорящих сердцу" (Декабристы и их время. М.-Л., 1951, с. 63-64).
Поскольку книги "Российский Феатр" у Кюхельбекера в Баргузине не было, то очевидно, что он дословно или почти дословно цитирует свою дневниковую запись второй половины 1835 г.
Свободное копирование
