16 января, четверг.
Только сегодня в два часа увидела серый конверт со знакомым почерком. На элегантной серой карточке я читала:
"Мадмуазель.
Я не мог вовремя прочитать Вашу телеграмму, так как не был в Бусико ни в понедельник, ни во вторник и получил её только сегодня. Если Вам необходимо срочно переговорить со мной, прошу зайти завтра, в четверг, с пяти до шести часов вечера.
С лучшими чувствами,
Е.Ленселе.
Среда, 15 января".
И внизу адрес: 5, Rue Brezin... Идти или не идти? Но одна мысль, что я увижу его, войдя в этот дом, мимо которого столько раз проходила -- решила вопрос...
Я получила это письмо, когда отправлялась в Брока. Там мадмуазель Анжела сказала:
-- Вы ведь уже давно не виделись с мсье Ленселе?
-- Пожалуй, впрочем, не помню, -- отвечала я равнодушно.
-- Он вернётся к нам в мае... к доктору Дроку. Он станет заведующим лабораторией и заменит доктора Дюрбаля, который уходит в клинику "Больные дети". <...>
Вернувшись домой, я быстро приготовила туалет в комнате хозяйки. Она с удовольствием помогала мне, восхищаясь мной в чёрном костюме.
-- Вы стали совсем парижанка. <...>
Я возвратилась к себе в комнату. Ещё рано; не надо приходить точно в пять, лучше позже, а то он подумает, что я очень спешила. И, сидя против часов, я стала ждать... Как медленно движется стрелка! Я беру книгу и с нетерпением читаю несколько страниц...
Уже пять часов! Я набросила пелерину и быстро вышла.
Со странным чувством поднималась я по лестнице. Каждая ступенька, каждый шаг приближал меня к нему. Ведь он ежедневно проходит по этой лестнице... Пятый этаж, и в рабочем квартале. Очевидно, он сын мелкого чиновника, что называется "petit bourgeois" {}, из семьи, где годовой бюджет рассчитан до последнего сантима... <...>
Он отворил сам.
В комнате топилась печка; у окна на большом круглом столе лежали книги, склянка с клеем, корректурные листы.
-- Садитесь. Извините, но я положительно не мог прочесть вашей телеграммы. Разобрать в ней что-нибудь было невозможно; по-видимому, вы не отдавали себе отчёта, что пишете... <...>
-- Я просила вас ответить, -- можно ли принимать эти капли каждый раз, как усиливается головная боль?
Он прочёл.
-- Но это лекарство не производит моментального действия, это невозможно... Вы не беспокойтесь. Не надо так нервничать. Верно говорят: славяне -- очень нервный народ. Я и раньше имел случаи в этом убедиться. Но во всех случаях Вам вовсе -- ещё раз повторяю -- не надо так нервничать. Послушайте, что такое случилось за то время, что я Вас не видел?
Я, наконец, овладела собой и едва слышно сказала:
-- Извините, что я пришла к вам сюда... Я не хотела больше обращаться к вам, потому что теперь это было бы слишком унизительно для меня. Каждый раз, когда я прихожу к вам -- вы сами, без всякой просьбы с моей стороны говорите, что я могу обращаться к вам. <...>
-- Извините, действительно, я был слишком небрежен к Вам. Но дело здесь вовсе не в моём отношении к Вам. Просто меня позвал приятель, приехавший из провинции, ему только что сделали небольшую операцию, и я не мог не поехать к нему, -- сказал он равнодушно. <...> -- Ну, расскажите же, что с вами случилось за это время, пока я вас не видел?
-- Вы не искренни со мной, мсье, -- не отвечая на вопрос, сказала я.
-- Но почему? <...>
-- Случайно услыхала разговор, -- клянусь вам, я не искала его слышать. Я беседовала в обществе двух особ, мужчин или женщин -- я не скажу. И вот одна из них говорит: "Он был с Ленселе, знаете этого иезуита?" А другая ей отвечает: "Ну, да ..." -- Я тотчас ушла, я не могла это слушать. -- Мой голос задрожал, и по щекам покатились слёзы. -- А потом, через несколько времени, я встретила одну из них и спрашиваю: "Отчего вы назвали его иезуитом?" -- "Потому что он нечестный человек, невозможно доверять его словам". И тогда я вспомнила, что действительно, вы обещаете и не исполняете ваших слов... И вот почему я не могла говорить с вами...
Я не смотрела на его лицо...
-- Мадмуазель... возможно, это были люди, которым я причинил зло... мне глубоко безразлично, что они думают обо мне, я их презираю. Но если Вам встретятся мои друзья, они скажут обо мне совсем иное... <...> К тому же Вы не можете сказать, что я был с Вами неискренен. Мы столько с Вами общались, что Вы и сами можете составить мнение о моём отношении к Вам. Да, мне доводилось иногда говорить Вам неприятные вещи. Но всё это было без всякой задней мысли. Моё поведение по отношению к Вам...
И я вдруг невольно быстро прервала его:
-- Да, мсье, Вы безупречны, но тут ведь дело и во мне. Я не уверена, что Ваше поведение не изменилось бы, если бы я приходила к Вам, напудрившись, в шёлковом белье розового цвета...
-- Почему вы думаете, что моё поведение было бы совсем другое? -- поспешно прервал он.
-- Потому что... было бы другое... Я знаю, что Вы не прочь подразвлечься.
-- Кто Вам сказал, что я любитель подразвлечься?
-- Никто, мсье... но вы, мужчины, все на один манер...
-- И женщины тоже. Вы ничем не лучше нас. Более того -- женщины гораздо развращённее мужчин. И гораздо хитрее. А так как женщины, как правило, ещё и гораздо глупее, то они и стоят гораздо ниже мужчин.
Всё это он проговорил быстро, не останавливаясь, точно торопясь высказать свою мысль. Глаза его вспыхнули, и с минуту мы смотрели друг на друга как два врага.
Страшная усталость охватила меня...
-- Ну, я не буду вам противоречить: думайте, что хотите, -- машинально ответила я... <...>
А он, как будто успокоившись, взял лист бумаги.
-- Я дам вам лекарство, облатки -- и быстро начал писать, покрывая бумагу своим мелким, бисерным почерком. Я сидела молча и смотрела на его правильно очерченную голову с прямым профилем.
-- Вот, это вы будете принимать в течение десяти дней, а потом -- микстуру, а после десяти дней вы приходите...
-- О, нет, нет, мсье, я больше не приду, -- быстро прервала я его. Мне стало уже невыносимо слышать его слова... эти лживые слова... -- Да, я не приду больше. Зачем? ведь у вас нет времени. Вы должны сдавать свои экзамены....
-- Экзамены? Но для интернов они ничего не значат, это -- пустая формальность. Я занят другой работой... Вот... Он взял огромный толстый том, раскрыл его и показал свою фамилию среди многих других.
"Dermatologie" -- прочла я заглавие крупными чёрными буквами.
-- И ещё это,-- добавил он, взяв со стола корректуру... Подав руку, я простилась. Он проводил меня до дверей.
И, уходя, я почувствовала, что не увижу его больше никогда... никогда.
И медленно сошла я с лестницы, и пошла по avenue d'Orleans, с наслаждением вдыхая свежий вечерний воздух.
Если б он знал -- сколько раз тихой летней ночью проходила я мимо его дома... если б он знал, если б он знал!
Свободное копирование
