28 декабря, суббота. Оказывается, сегодня получила по почте ещё десять франков за билеты. Надо было отдать их секретарю. Пошла в русский ресторан, -- там, кажется, его можно всегда застать до 12 часов.
Я там никогда не бывала; и на минуту русский говор ошеломил меня: как будто в Россию попала.
За завтраком моим соседом был магистрант Юрьевского университета, высокий блондин с длинным носом и голубыми глазами. Он долго говорил мне о преимуществах мужчины, стараясь доказать его превосходство над нами...
-- Да... женщины вообще неспособны к философии, к научному творчеству, они лишь скорее усваивают, чувствуют тоньше, а наш брат -- грубоват. Но в области науки, в области философского мышления укажите мне женщину, которая создала бы своё, новое?
"Гм-м... много ли ты сам-то можешь создать своего, нового", -- подумала я, но не решилась сказать, боясь обидеть его мужское самолюбие. И отвечала вслух:
-- Женщин, таких как есть, нельзя судить, как вы судите. Мы, половина рода человеческого, тысячелетиями были поставлены в такие условия, в каких мы могли развивать только свои низкие качества. <...>
Учёный не пытался, по-видимому, возражать, и вскоре, увлечённый своими мыслями, заговорил о нации.
-- По-моему, государственность и религия необходимы, необходимы; в русском народе есть этакий христианский дух, которого я не замечаю здесь. Как сказал Гексли {Томас Генри Гексли (1825--1895), английский биолог, пропагандист учения Ч. Дарвина.}: люди, проповедующие: "возлюби ближнего своего, яко сам себе" {"Книга Левит (19: 18), также Евангелие от Матфея (22: 39) и Евангелие от Марка (12: 31).}, в жизни рады друг другу горло перерезать; а люди, убеждённые, что человек произошёл от обезьяны, и материалисты, в жизни следуют принципу -- "положи душу свою за други своя" {Евангелие от Иоанна (15: 13).}.
-- Так вы убеждены в том, что и у вас есть христианский дух?
-- Убеждён.
-- Ну, а как же связать с этим противоречие ваших собственных слов: вы ведь против того, чтобы женщинам давали права. А между тем, в Евангелии сказано: "возлюби ближнего своего, яко сам себе". Без различия пола. И вот, согласно этому принципу, каждое человеческое существо должно иметь одинаковое право на жизнь, на существование, тогда как при настоящем положении дела женщина должна жить, не имея равных с мужчинами прав. И если вы признаёте это законным, естественным и восстаёте против её освобождения -- какой же это христианский дух? Где тут любовь к ближнему?
Мой собеседник окончательно смутился, не находя выхода из собственных противоречий. И после неловкого молчания вдруг заговорил о себе...
-- Я тороплюсь уехать из Парижа. Заниматься здесь неудобно; Национальная библиотека открыта только до 4 часов, книги приходится покупать... А характер французский -- это наружная вежливость, а внутри -- homo homini lupus {Человек человеку волк (лат.) -- афоризм из комедии Плавта "Ослы".}... Немцы откровеннее и сердечнее; с нетерпением жду, скоро ли буду в маленьком немецком городке.
"Книгоед!" -- подумала я.
-- Робок я очень, знаете ли, -- продолжал магистрант, -- да и нет у меня в голове этой... архитектоники.
-- И слога? -- спросила я.
-- Н-нет... насчет слога я, знаете ли, стараюсь... а вот нет у меня архитектоники, построения, плана книги... и не знаю просто, как быть.
"Да, не знаешь, как быть, оттого, что у тебя нет научного гения, творческой жилки", -- подумала я, глядя на его ограниченное лицо. Нельзя высиживать из себя насильно книги.
После завтрака к нему подошел поэт Самуилов; начался спор, не возбуждавший моего внимания. И всё-таки, несмотря на всю разницу моих взглядов, -- учёный был для меня симпатичнее этого самоуверенного нахального субъекта, горячо толковавшего о политике...
-- Ах, не говорите вы этого слова "режим", -- с гримасой прервала я его речь. -- И видно сейчас, что вы -- не русский человек. Надо говорить "образ правления".
-- Ну вот ещё! -- небрежно возразил он. Я вспыхнула.
-- Я, как чисто русский человек, стою за систему своего родного языка, а вы, русские евреи -- с удивительною лёгкостью вводите в нашу речь иностранные слова. У вас нет этого чутья, чистоты русской речи, к которой мы привыкли с детства; вам не коробят слух эти выражения, -- с негодованием воскликнула я.
-- Да я и не русский писатель, а еврейский.
-- Ну и пишите по-еврейски, к чему писать на чужом для вас языке.
-- Позвольте, да разве можно запретить кому бы то ни было писать по-русски, раз я хочу этого? Я настолько хорошо знаю русский язык, смею сказать, что, быть может, буду блестящим стилистом.
"Недавно сказал, что Максима Горького испортят восхваления критики, -- а сам себя ещё до всяких критик возвёл уже в блестящие стилисты, -- эх ты, бахвал!" -- с пренебрежением подумала я.
...И все мои симпатии были на стороне соотечественника, забитого, робкого, но смиренного. Эта добродетель смирения -- великая вещь.
Вечером я сошла к Кларанс. Она была одна. Я просила её проанализировать его почерк {Речь идет о Е. Ленселе.}. <...>
-- Человек этот много страдал, и вследствие этого создал себе такой характер искусственно; он очень сдержан, очень скрытен.
-- Не находите ли вы, что эти сжатые строчки указывают на любовь к деньгам? -- спросила я.
-- О, да. Я только что хотела это вам сказать. Но им можно управлять, если вы будете знать его слабые стороны. В общем -- хороший характер.
"Напрасно, значит, назвали его иезуитом, он вовсе не так плох на деле...", -- радовалась я.
Но всё-таки -- разве достаточно анализа почерка? <...>
Свободное копирование
