Вторник, 17 декабря.
Когда я вошла в спальню, мои товарищи уже оканчивали свой туалет.
Danet окинул меня быстрым взглядом, схватил карандаш, слегка провёл им по бровям, чуть-чуть тронул пуховкой лицо и торжествующим тоном воскликнул:
-- Прекрасно! Посмотри теперь на себя -- о, как ты хороша, Лидия...
И я увидела в зеркале прекрасную, бледную молодую женщину с тёмными бровями и волной белокурых волос, которые падали почти до колен туники цвета mauve и в белом пеплуме, который падал с плеч красивыми мягкими складками... Узенькая ленточка mauve с цветными камнями, надетая на лоб, придавала лицу какое-то таинственное выражение и глаза из-под тёмных бровей смотрели серьёзно и важно...
-- Лидия, Лидия...
Danet любовался мной с восторгом артиста. В самом деле, -- такая, какой я была в эту минуту, -- разве не была я его созданием с ног до головы? Не он разве придумал и нарисовал этот костюм, -- настоял на том, чтобы я распустила волосы, загримировал!
Здесь, в Париже, научилась я ценить и понимать внешность... И искренно, как ребёнок, залюбовалась своим отражением. Сознание того, что я хороша, наполняло меня всю каким-то особенным ощущением, делало почти счастливой... Серьёзная курсистка, суровая книжница, вся погружённая в науку -- куда она делась?
Я сама себя не узнавала: мне казалось, что какая-то другая, новая женщина проснулась во мне...
Если бы кто-нибудь год тому назад предсказал, какой стану, я воскликнула бы с негодованием: "не может быть, немыслимо!"
Ведь я четыре года училась в Петербурге, и ни разу не полюбопытствовала пойти на костюмированный бал Академии Художеств.
А теперь... теперь ради него, -- пойду не только на этот бал, но спустилась бы во все подземелья ада, если бы знала наверное, что встречу его там...
И я протянула Danet обе руки: "merci, merci, Georges."
Он быстро оканчивал свой туалет перед зеркалом, и тоже слегка подвёл себе брови. Он был очень интересен в богатом костюме римского патриция: красная тога красиво оттеняла гордую темноволосую голову с римским профилем, а такого же цвета плащ свободно драпировался на его высокой, мощной фигуре!.. Казалось, этому бретонцу нужна была блестящая, театральная атмосфера, что он только и жил в ней, был действительно самим собой.
А бледный, худой, маленький Шарль рядом с ним казался ещё незаметнее в своей голубой тоге раба. Danet беспощадно торопил его, и бедный мальчик тщетно старался пристегнуть трико к тунике. Я помогла ему.
В девять часов мы уже выехали в Брока. Я сидела, как кукла, в углу кареты, бережно укутанная Danet в его длинный чёрный плащ, с головой, покрытой чёрным кружевным шарфом.
Карета остановилась у ворот госпиталя Брока.
Danet быстро выскочил.
-- Ждите меня, -- и исчез.
Ждать пришлось долго. Я совсем не привыкла быть одетой зимой не в мех, а только в суконный плащ; ноги в тонких чулках и сандалиях замерзали.
Холод мало-помалу пронизывал меня насквозь... казалось, кровь постепенно застывает в жилах... я закрыла глаза. И мысль о возможности схватить серьёзную болезнь, смешанная с сознанием того, что я скоро увижу его, -- доставляла мне какое-то невыразимое наслаждение.
Я рада была замёрзнуть тут же, на улице, у ворот этого госпиталя, лишь бы он был там...
Сколько времени просидели мы так -- не знаю.
Дверца фиакра отворилась, и показалась красивая темноволосая голова в венке из роз. Молодой человек сел рядом с Шарлем, за ним вскочил в фиакр Danet.
-- Мой товарищ Michelin -- Lydia -- мой кузен Шарль... -- торопливо представил нас Danet и велел кучеру ехать.
-- Ты не очень озябла, Lydia? -- тихо и быстро спросил он. Н-нет... -- с трудом выговорила я. У меня все члены онемели от холода, и язык не поворачивался.
Через несколько минут фиакр остановился перед знаменитым Bullier. Перед ним уже собирались зрители, чтобы смотреть на съезд костюмированных.
Danet быстро и ловко высадил меня из кареты и повёл куда-то. Я шла с ним рядом, как в тумане, не замечая, куда мы идём и каким ходом... и яркий свет раздевальни совершенно ошеломил меня.
Небольшая лестница вела вниз в большой танцевальный зал, разделённый колоннами на три части. Он был пуст и слабо освещен.
-- Погоди раздеваться, Лидия... Холодно. Что ж ты молчишь. Или замёрзла? Пойдем греться к печке.
Он повёл меня через всю залу, на другой конец, к одной из своеобразных печей невиданной мною доселе системы -- не было видно огня, и теплота доставлялась большим медным рефлектором. Danet усадил меня около него, и сам стал тоже греться. Мало-помалу я пришла в себя, могла пошевельнуться и сознательно осмотреться кругом.
Зала была почти пуста. Никого ещё не было.
-- Чего ж ты так торопился,Georges,-- спросила я. -- Мы так рано приехали.
-- Наш кортеж формировался в Брока. Мне надо было сказать, что мы едем вперёд, -- объяснил Danet. -- Другие ведь идут пешком, а мы ехали -- вот и вся причина.
Я увидела, что сидела на эстраде, которая шла вдоль всей залы и была уставлена столиками. Должно быть, это был ресторан. Danet отошёл в сторону, рассматривая зал. Я сняла шарф...
-- Какие прекрасные волосы! -- раздалось за моей спиной.
Я обернулась. Некрасивый субъект в костюме нищего римлянина фамильярно погрузил руку в волны моих волос.
-- Да не про Вас! -- резко оборвала я его, наклоняясь в сторону. Он быстро отошёл.
Danet всё это отлично видел и в ту же минуту был около меня.
-- Послушай, Лидия, -- прошептал он, обнимая меня за талию, -- так нельзя. Ведь я же тебя предупреждал, что надо быть готовой ко всему.
-- Но... это уж слишком скоро, ведь и бал-то ещё не начался, -- оправдывалась я.
-- Всё-таки без резких замечаний, надо играть роль до конца... Куда это делся Шарль? Я поведу тебя в нашу ложу, видишь? -- налево.
Мы сошли в зал и снова поднялись по ступенькам, входя в ложу. Она была, действительно, очень хороша и представляла террасу дома с видом на Помпею у подошвы Везувия... <...>
Зала мало-помалу наполнялась народом. Зажгли все люстры и ярко осветили пёструю толпу -- тут была "смесь одежд и лиц, племён, наречий, состояний" {А. Пушкин, "Цыганы".}. Египтяне, финикияне, средневековые монахи и пастушки Людовика XV, русские казаки и адвокат, алхимик и Пьеро -- пёстрый поток наводнял залу...
Становилось жарко. Danet снял с меня плащ и унёс его в раздевальню.
На несколько минут я осталась одна...
Вдруг я скорее угадала, чем узнала его... Он шёл прямо на меня вдвоём с высоким красивым брюнетом, оба переодетые китайцами. Длинная коса смешно болталась сзади, так же как и длинное перо. Общий серьёзный вид его и очки составляли странный контраст с пёстрым костюмом.
Это он, -- нет сомнения -- это он!
Но нахлынувшая волна вновь прибывших подхватила и унесла их...
Впервые в жизни находилась я на костюмированном балу. Голова кружилась от массы разнообразных впечатлений.
-- А, наконец-то, я нашёл тебя, Лидия! -- обнял меня Danet. -- Пойдём в нашу ложу. Там я тебя оставлю, -- ты посмотришь, а я пойду танцевать. Он играл роль, как было условлено. И широким, видимым для всех жестом, но лишь едва дотрагиваясь до плеч, -- обнял меня и осторожно поцеловал в лоб.
"Как это мило с его стороны, такая деликатность", -- подумала я.
-- Вот стул, Lydia. Садись, Шарль, побудь с нею, -- приказал Danet и исчез в толпе.
Рассеянно разговаривая с Шарлем, я искала в толпе его... пёстрая, многоголовая, она шумным роем двигалась по залу, -- и нелегко было в ней найти его.
У меня уже начинала кружиться голова и глаза устали от этого беспрерывно движущегося потока, как вдруг вновь мелькнули китайские костюмы. Это он! И я скользнула за ним, как тень, увлекая за собой недоумевающего Шарля, который никак понять не мог, зачем я вдруг оставила ложу.
-- Немного размяться, Шарль, -- уверяла я, смотря, не отрываясь, вперёд.
Кругом веселье разгоралось... женщины -- молодые, красивые, накрашенные, -- и все доступные.
Я начинала понимать, что это за бал... и к чувству радости при виде его примешивалось острое сострадание.
А он шёл вперёд всё такой же серьёзный и важный, -- не обращая внимания на женщин...
"Зачем он пришёл сюда, зачем? ведь он знает, что это за бал и всё-таки пошёл... значит...". Я чувствовала, если только увижу, что он, как и все, развратничает с женщинами -- я не вынесу этого... убью её, его, себя...
Я задыхалась... рука инстинктивно искала какого-нибудь оружия, а его не было: я никогда не употребляю и не ношу его из принципа.
А теперь... о, будь они прокляты эти принципы! шагу мы, русские, никуда без них ступить не можем!
Полина Декурсель, полуиспанка, прямо сказала мне, что в день свадьбы покупает себе кинжал и револьвер, чтобы убить мужа в случае измены. Она так рассуждает: "Если я выйду замуж -- не иначе как по любви. А если он изменит мне, то за мою разбитую жизнь -- сам не должен жить".
Я люблю его... он должен быть лучше других... а если ничем не лучше, так пусть погибнет и он, и я сама.
Мозг мой горел, в глазах заходили красные круги...
И вдруг меня осенила блестящая мысль, именно блестящая... <...> Я вспомнила, как Шарль вместе с носовым платком и портмоне взял ещё и большой перочинный нож и положил всё это в карман, который кое-как приколол булавкой под тунику.
-- Шарль, дайте мне, пожалуйста, носовой платок. Я своего не взяла, у меня кармана нет...
Я знала, что неловкий Шарль, вынимая платок, наверное выронит и нож... Так и вышло. Он выворотил весь карман, и на пол выпал и нож, и портмоне, и какая-то бумажка и, кажется, даже... шпилька! Я наклонилась и, быстро подобрав нож, спрятала его в складки пеплума.
-- Так вот как! вы приходите на бал точно в классы -- с перочинным ножом, -- так не отдам же я его вам.
Смущённый Шарль оправдывался, возился с карманом и просил отдать нож. Я отказалась наотрез:
-- В наказание оставлю его у себя до завтра.
А сама, под складками пеплума, потихоньку открыла его и сжала ручку. И странно: я сразу успокоилась, словно какая-то сила и твёрдость от него сообщилась мне.
Но два китайца шли всё вдвоем. Danet разыскивал нас в толпе.
-- Скоро полночь! пойдут процессии; пока очередь не дошла до нас -- пойдём в ложу, Lydia, и посмотрим, -- предложил он.
Чтобы он ничего не мог заподозрить, я тотчас же согласилась.
Мы с трудом нашли место у барьера ложи: она была переполнена.
Женщины -- хорошенькие, весёлые, в самых разнообразных костюмах, -- начиная от величавой египетской жрицы и кончая простой белой фланелевой туникой, -- рассыпались по ложе.
Вдруг одна из них, сидевшая рядом со мной, исчезла и через минуту вновь появилась в одной газовой тунике, уже без шёлковой подкладки. Она спокойно прошлась по ложе. Две другие последовали её примеру: тоже сняли подкладку своих туник и отнесли в угол ложи.
Простота и непринуждённость, с какими эти женщины разделись тут же, на глазах у всех, -- заставили и меня отнестись к этому совершенно спокойно. В такой атмосфере, в такой обстановке -- это являлось естественным... Я осмотрелась: кругом мелькали голые женские фигуры или вовсе без одежды, или едва прикрытые прозрачным газом...
Сердце у меня почти остановилось: он входит в нашу ложу...
А вдруг он узнает меня? Как ни было нелепо подобное предположение -- он близорук и никогда не видал меня без шляпы, -- я всё-таки инстинктивно прижалась к Danet. Тот прикрыл меня своим плащом.
-- Что с тобой, Лидия?
-- Так, ничего... мне хорошо с тобой... зачем только ты всё бегаешь к этим женщинам?
-- Просто для развлечения.
Он со своим спутником вышли из ложи; очевидно, приходили только посмотреть живопись, не обратив никакого внимания на женщин, которые бегали в ложе.
Я вздохнула свободно! Так он не такой, как большинство... какое счастье! И я совсем забыла, что не он один вёл себя вполне прилично, что многие интерны были тоже одни, не приставали к женщинам, что хорошенький интерн с грустным лицом, который ехал с нами в карете, -- тоже был всё время один...
Чем было объяснить такое поведение? Принципами, или только пресыщением благами жизни? Или же верностью своим любовницам, которых не могли почему-нибудь взять на этот бал? Кто их знает... я об этом не думала, -- я видела только, что он всё время один -- со своим товарищем, что, очевидно, бояться больше нечего...
Пёстрая толпа заколыхалась, раздвигаемая распорядителями. Шествие начиналось.
С другого конца зала показалась колесница, на которой высился гигантский фаллос из красной меди, обвитый гирляндами роз и красного бархата. Около него две нагие женщины раскидывались в сладострастных позах. Колесницу окружала весёлая толпа пляшущих, играющих, поющих жрецов и жриц...
Красота и откровенность этого зрелища -- совершенно ошеломили меня... Колесница медленно двигалась кругом зала, и гигантский фаллос, окружённый женщинами, гордо высился над толпой.
Следующая колесница заставила меня вздрогнуть от ужаса и отвращения.
На операционном столе лежала кукла, покрытая полотенцем. Рядом с ней, в высоко поднятой руке, врач держал вырезанные яичники; его передник и полотенце были покрыты пятнами крови.
-- Это госпиталь "des Enfants Malade" {Госпиталь Больных детей.} -- вот программа, Lydia, -- совал Danet мне в руки какую-то бумажку.
Что-то ещё будет?! -- с ужасом подумала я и, обернувшись, -- вдруг заметила вверху неприличный рисунок...
-- Пойдём, пойдём скорее, Lydia -- скоро наша очередь! -- торопил меня Danet и, схватив меня и Шарля, потащил нас обоих куда-то.
В той части зала, где формировался кортеж, помещался летний сад и было страшно холодно.
Кругом суетились люди, накрашенные женщины взбирались на колесницы. На нашей уже лежал Помпеянец -- высокий, рослый, красивый юноша, по типу -- настоящий наследник римлян.
В первом ряду его друзей должен был идти Danet и с ним -- я, его вольноотпущенница -- Lydia. Нас окружили патриции, рабы, сзади -- нищие. Распорядители бегали, суетились, уставляя нас.
Шествие тронулось. Danet обнял меня одной рукой, небрежно бросая другой монеты в толпу. У Danet от природы осанка патриция, так что он был чудно хорош... Я не смела поднять глаз... мне казалось, что я непременно встречусь глазами с ним...
Мы медленно двигались сквозь живую стену и сотни любопытных глаз. Я набралась мужества, подняла глаза и смотрела куда-то вдаль, стараясь не встречаться ни с одним из этих взглядов.
Мы два раза обошли залу; одну минуту показалось мне, что я прошла мимо него... не знаю... я в эту минуту инстинктивно вновь опустила глаза.
Когда мы вернулись в летний сад, Danet так же поспешно увёл меня обратно в ложу, чтобы не пропустить посмотреть другие процессии.
Остальные были очень хороши, вполне художественны по мысли и исполнению.
Госпиталь Неккер представлял союзников в Китае. Огромный китаец восседал на колеснице, по углам которой сидели курьёзные китайские куклы с огромными головами, которые качались в такт.
Я не успела понять, в чём заключалась процессия Notel Dieu, как в залу ворвалась весёлая компания поселян времени Louis XV, при сборе винограда и под звуки старинной музыки обходя весь зал... Древние египетские богини госпиталя Сент-Антуана -- загадочные, как сфинксы, -- двигались таинственно и важно.
И, как конец, -- как дитя нашего века -- бежала шумно cheminde fer de ceinture {Кольцевая железная дорога (франц.)} с локомотивом, вагонами, багажом и музыкантами, которые усердно во всю мочь играли какую-то пьесу, возбуждая общую весёлость.
Danet и Шарль исчезли из ложи -- на раздачу призов. Я наблюдала женщин.
Одна из них -- худенькая брюнетка лет под 40, вся накрашенная, -- привлекала моё внимание. Она все время вертелась около нас, стараясь привлечь внимание Danet. Её жалкое, худое, с выдавшимися лопатками тело производило впечатление чего-то детского, беспомощного.
Я видела, как внизу в зале Danet танцевал. Как молодое животное, он наслаждался в этот вечер щедрою прелестью и красотой окружавших женщин...
-- Смотри, Lydiа,-- Диана, Диана.
-- Кто эта Диана? -- спросила я.
-- Она позировала для Парижанки на Всемирной выставке. Молодая красивая женщина в чепце, с завитушками на висках, прошла мимо.
-- Видишь, она поправилась,-- долетел до меня отрывок разговора.
-- О чём это, Danet? -- тихо спросила я.
-- Да была больна сильно эта Niniche... сифилисом.
Он сказал это просто и спокойно, как будто дело шло об инфлюэнце.
Что-то толстое и мягкое, как подушка, терлось около меня. Я обернулась.
Толстый низенький интерн танцевал около меня и силился обхватить. Чувство несказанного омерзения охватило меня. Но, помня обещание, данное Danet, я не смела оборвать его, и только грациозно уклонилась в сторону.
Danet подоспел ко мне на помощь.
-- Римская патрицианка не привыкла к свободному обращению с ней клиентов, -- комически важно произнёс он, покрывая меня своим плащом и уводя от него.
-- А что, хорошо я ответил?
-- Прекрасно.
Толпа понемногу редела. Его нигде не было. Я проследила все уголки залы... очевидно, он уехал давно.
Начался ужин.
Прислуга торопливо разносила приборы и мелкие картонные тарелки, и большие корзины с холодной закуской... Я сидела с Шарлем, а Danet за одним столом с большой весёлой компанией женщин и мужчин.
Одна из них, толстая блондинка, схватила Шарля. Тот совсем смутился. А женщина хохотала и обняла его ещё крепче.
Моя рука инстинктивно поднялась, чтобы защитить ребёнка от этих грязных ласк... В ту же минуту кто-то грубо сжал её, так что браслет до боли врезался в кожу...
Я обернулась. Danet со спокойным лицом, но всё более стискивая руку, прошептал на ухо:
-- Оставь... забыла, где ты?
Я видела, как в нём, несмотря на всю его благовоспитанность, проснулся грубый инстинкт, который не мог допустить, чтобы женщина осмелилась заявлять о своей самостоятельности. Я молча высвободила свою руку из его железных пальцев.
Вся зала наполнилась дикими, нескладными звуками: интерны отняли у музыкантов инструменты, и делали нечто вроде выхода клоунов у Барнума {Питер Барнум -- американский цирковой предприниматель.}. Это было какое-то безумие, не поддающееся описанию.
-- Пойдём, пойдём, ты не должна этого видеть, Lydia, -- тревожно сказал Danet. Голос его был серьёзен и глаза уже не смеялись. -- Ты, наверно, устала, и Шарль тоже, он уже давно хотел уехать с бала...
Я сейчас же согласилась и, проходя по зале, всё-таки, чтобы удостовериться, смотрела направо и налево -- его не было.
Danet меня так же укутал и опять, как куклу, усадил в фиакр. И только очутившись у него на квартире, я почувствовала, как устала.
-- Спасибо вам... вы доставили мне большое удовольствие.
-- Позвольте мне ещё раз назвать вас Lydia, это так хорошо... Слушайте, зачем вы такая красивая?
Его руки обвили мою талию, и прекрасная голова наклонилась к моему лицу.
Волна каких-то новых, неизвестных доселе ощущений пробежала по мне. Я хотела вырваться из этих сильных объятий бретонца -- и не могла.
Голова закружилась, я едва понимала, что со мной делается и, обняв его голову обеими руками -- поцеловала... Потом оттолкнула его, заперлась на ключ и, не раздеваясь, бросилась на диван.
А сегодня консьерж поднялась с письмами к двенадцати часам, когда я, уже совсем одетая, собиралась уходить; дверь я уже отперла, и та, не ожидая найти никого в кабинете, вошла, не постучавшись, и, увидев меня, с лёгким -- ах! скромно удалилась.
Свободное копирование
