Дневник 1723 - 88

19-го, в день, с которого его королевскому высочеству пошел 24-й год, приглашенных ждали у нас в 11 часов, и его величество император как раз в это время приехал со всеми гостями. Он плыл на верейке с полицеймейстером и двумя из своих денщиков, а прочие следовали за ним пешком и, как казалось, где-нибудь собирались. Государь, войдя в столовую, тотчас же сел за стол, не дожидаясь горячих кушаний, которые надобно было еще подготовить, внести и потом уже подавать как следует. Поэтому, так как его величество не ждали так рано, блюда являлись на стол одно за другим, по мере того как были готовы. Между тем он держался покамест холодного и кушал с тарелок, приготовленных для него собственными его людьми, т. е. бывшими тут же кухмистером и двумя русскими поварами, которые готовили ему кушанья, обыкновенно подаваемые за его обедом, как, напр., какие-нибудь овощи, нарезанную мелкими кусочками жареную говядину с солеными огурцами, жареные утиные ножки, которые он всегда окунает в кислый соус, приправленный луком, молодую редиску и т. п. Впрочем, его величеству очень нравились и некоторые кушанья, изготовленные нашими поварами, в особенности же те, при которых много соусу и в которых нет сахару, потому что сахар в кушанье он никогда не терпит. Кухмистер еще до его приезда положил к его прибору также несколько маленьких черных хлебов, потом деревянную ложку, нож и вилку, которыми его величество обыкновенно кушает. Несмотря на то что стол императора был просторно накрыт на 28 приборов, за него поместилось не более 24 или 25 человек. Тут хотя и сели некоторые лица, принадлежащие к обыкновенной свите его величества, но они не могли заместить всех порожних мест, потому что из приглашенных не приехало 9 человек, именно: Головкин, генерал Бутурлин, адмирал Крюйс, вице-адмиралы Сивере и Вильстер, старый Пушкин, оба обер-гофмейстера Олсуфьева и генерал-лейтенант Миних, который однако ж явился после обеда. Что касается до императорских денщиков, генеральских адъютантов и тому подобных господ, то их провели в смежную комнату, где для них приготовлен был хорошо сервированный стол на 18 приборов, украшенный посредине большой корзинкой с конфектами. На столе императора стояли четыре большие корзинки со сластями, а в середине красовался серебряный platmenage герцога, обставленный по сторонам 34 большими и маленькими блюдами, большая часть которых в продолжение обеда заменялась горячими кушаньями и жаркими. По правую сторону императора сидел князь-кесарь Ромодановский, а по левую его высочество; знатнейшие из гостей разместились против его величества, прочие — как пришлось. Государь, обыкновенно отдыхающий после обеда, в час встал из-за стола и пошел в летний дворец уснуть, но уходя приказал всем оставаться на своих местах и продолжать веселиться. Ягужинский был в отличном расположении духа, и потому в отсутствие императора началась страшная попойка. Генерал этот убеждал притом герцога приказать часовым, чтоб они никого из гостей не выпускали без особого разрешения, что и было исполнено. Его высочество просил знатнейших из гостей остаться у него и повеселиться с ним в этот день на славу. Те охотно обещали ему это; но так как пито было страшно и все они перепились почти до крайности, то, думая, что император уже не воротится, убедили наконец его высочество (который и сам был так пьян, как я еще никогда не видал) отпустить их одного за другим. Император однако в б часов неожиданно пришел опять. Генерала Ягужинского и большей части вельмож уж не было в это время, а приехать снова они не были в состоянии, когда герцог послал за ними и приказал им сказать, что его величество возвратился. Государь с остававшимися еще русскими и с явившимися в его отсутствие шведскими офицерами сел в другой раз за стол и кушал снова с большим аппетитом, потому что его высочество, как скоро он пришел, приказал опять поставить блюда с холодным кушаньем. Его величество просидел за столом часа два и ушел потом очень довольный; но шведы, т. е. генерал Штакельберг, генерал-майор Сталь, полковник Розе и другие, остались еще и продолжали весело попивать. Они очень хвалили поведение его высочества как при угощении русских и разговорах с ними, так и во время двух споров, которые имели сперва с князем Голицыным, а потом с генерал-лейтенантом Бонне по поводу какого-то караульного офицера, который напился пьян и хотел сменить часовых. Татищев, так называемый философ Ла-Коста и другие подобные им веселые господа также приходили с императором. Его высочество поздно вечером никак не хотел верить, чтоб они могли в один и тот же день так страшно напиться и опять протрезвиться: однако ж я имел ясные тому доказательства, потому что они не только изорвали мне в мелкие кусочки мои лучшие кружевные манжеты, когда я вместе с пажом Петерсеном все время водил их, пьяных, но и наградили меня по неосторожности такою царапиной на лбу, которая, наверное, и через неделю будет еще видна.

Последнее произошло от попыток их сорвать с меня и с других парики (вельможи сами первые начали делать это, требуя, чтоб ни один из собеседников, кто бы он ни был, не оставался в парике). За чаем его высочество рассказывал мне между прочим, что генерал Ягужинский был с ним необыкновенно откровенен и по приезде своем тотчас спросил его, приглашена ли также императрица, на что он отвечал, что не позволил себе такой смелости.