28 декабря, воскресенье. Утром попробовал возобновить мои хождения по стадиону. Пожалуй, получилось, хотя левое плечо при быстром ходе по-прежнему начинает ныть. Наверное, это всё тот же тромб, о котором мне говорила после исследования невропатолог. В начале следующего года пойду к врачу. Утро довольно холодное. Пока ходил, слушал радио, где знакомая компания девушек из "Эхо Москвы" сначала иронически анализировала речь Жириновского на Госсовете, где говорили о культуре. Жириновский, как большой ученый, последнее время активно выступает по филологическим вопросам. На этот раз он переводил на русский слова "талант" и "гениальность". Потом слегка пожурили Путина, что тот не очень точно что-то сказал о языке одного из семитских племен, в апокрифах которого появилось слово "талант". Умные девушки -- совершенно точно здесь была Ксения Ларина и романистка Марина Королева, а вот третью не запомнил -- рассуждая о "таланте" совершенно забыли, что на самом деле в Евангелии речь шла о "таланте" как античной денежной мере, которую один раб закопал в землю, а другой не без выгоды для себя запустил в дело.
Я слушал обо всем этом, потому что в недостатке боевых новостей радио и телевидение гудят об этом уже неделю. Потом замечательные девушки принялись судить инициативу одного из депутатов Госдумы ограничить каким-то процентом зарубежные тексты в средствах массовых коммуникаций. Здесь сразу начались умные изыскания относительно опер, которые традиционно поются на языке оригинала. А можно ли будет транслировать оперы Верди? Я-то помню время, когда зарубежные оперы в Большом театре исполнялись в переводе на русский язык. И это было неплохо. Ныне полузабытый Сергей Лемешев пел в "Фаусте" Гуно "Здесь чистый ангел обитает...", и это было совсем неплохо, сердце замирало. Но вопрос, поднятый депутатом, все-таки серьезный. Я при данном раскладе вещей против какого-нибудь ущемления зарубежной музыки, потому что знаю, дело касается ни оперы, ни ораторий Генделя, а если квоту на зарубежную речь введут, то всё будет завалено поэтической речью Рубальской, Резника и иже с ними. Петь примутся тогда только Лолита, Пугачёва и другая подпевка.
Днем с упоением лежал и читал дневники Эриха Голлербаха, поражаясь интеллектуальной высоте и полетам духовной жизни автора. Здесь кроме по-настоящему самостоятельных размышлений о современной ему жизни много, как и у меня в Дневниках, цитат и ссылок. Карандашом их отмечаю, но улучшать свои тексты за счет цитат, найденных другим, не очень хочется. Выписываю только то, из принадлежащего Голлербаху, что буквально поражает меня своей точностью и похожестью на то, о чем думал и я сам. Я взял пока три цитаты; ощущение, что это мои взгляды.
Писатели люди своеобразные
"Наблюдая среду, окружающую меня в Курорте, и сравнивая ее с Коктебелем, убеждаюсь, что рабочие (особенно старшее поколение, здесь преобладающее) воспитаннее и приличнее, чем писатели. Здесь в столовой не бывает такого оглушительного гама, какой стоял в Коктебеле за каждой трапезой; тут никто не ревет во все горло стихи Маяковского и Прокофьева; тут не сплетничают, не кобелируют, по вечерам не орут под окнами хоровых песен; даже за столом сидят и едят приличнее".
О любви и близости
"Подлинно интересная близость может быть только с женщиной, которую хорошо знаешь, с которой глубоко связан. Только прочная и давняя привязанность дает живую радость полного (пусть иллюзорного, как всякая связь, поневоле заменяющая нам немыслимое здесь слиянье) общения. Вспоминаю часы, попусту растраченные в теплопрохладной болтовне с разными знакомыми обоего пола: сколько безрассудной, ненужной щедрости, какое неуважение к своему времени и покою".
О подлинном в творчестве писателя
"Есть писатели с "побочным" творчеством, которое гораздо интереснее и важнее их "основного" творчества. На широкую литературную дорогу их вынесло именно "основное" -- в свое время, очевидно, актуальное и даже ударившее по сердцам "с неведомою силой". Но злоба дня всегда преходяща, а успех -- вовсе не мерило качества. Проходят десятки лет, иногда даже века, и выплывает "побочное" -- иногда малооцененное или даже вовсе не замеченное современниками, -- и оно оказывается прекрасным и нужным. Иначе говоря, с опозданием узнается настоящее лицо писателя, обычно мало похожее на тот образ, которым он знаменит. Взамен условной схемы, мертвого трафарета, исторической маски выступают живые, конкретные черты. Маска -- для "улицы", для толпы, для энциклопедий и учебников. Лицо -- для посвященных, для поклонников, избранников, знатоков".
Мне, горестному, кажется, что это написано о моих Дневниках.
Свободное копирование
