7 декабря, воскресенье -- 8 декабря, понедельник. Два дня ничего не писал, даже Дневника, никуда не ходил, посвятил время чтению. Началось все случайно, утром лень вставать, почти на ощупь достал с полки рядом с постелью тонкую книжечку коричневатого цвета. Оказалось -- старая книга Михаила Петровича Лобанова. "Страницы памятного". Почти антиквариат -- 1988 год. На отдельных страницах есть даже мои пометки. Значит, когда-то прочитал. В моем возрасте всегда возникает вопрос: как прочитал. Открыл тоже произвольно и понял, что это мое чтение. Статья о творчестве Виктора Астафьева "Боль творчества и словесное самодовольство". О первичном и вторичном, давно хоженом в литературе. "Не слабеет напор индустриально-письменной продукции ничего общего не имеющей с художественной литературой. Это всажено в торжество того "творчества", о котором еще простак Санчо Панса восклицал с искренним удивлением (хотя и произносил "пресонаж" вместо "персонаж"): "Так, стало быть, автор жаден до денег, до прибыли? Ну, тогда это просто чудо будет, коли он напишет удачно: ведь ему придется метать на живую нитку, как все равно портняжке перед самой Пасхой, -- произведения же, написанные наспех, никогда не достигают должного совершенства"". А мы все говорим, что литература уходит, а критика несовершенна. Стареет не критика, а критики. Я еще, наверное, долго буду вспоминать Михаила Петровича, в этом году ушедшего из Института. Может быть, зря я его отпустил?
Цитата из Достоевского, "Сон смешного человека". "Мне вдруг представилась одно странное сближение, что если бы я жил прежде на Луне или Марсе, и сделал бы самый какой-нибудь срамной и бесчеловечный поступок, какой только можно себе представить, и был бы там за него поруган и обесчещен так, как только можно ощутить и представить разве лишь иногда во сне в кошмаре, и если б, очнувшись потом на Земле, я продолжал бы сохранять сознание о том, что сделал на другой планете, и, кроме того, знал бы, что уже туда ни за что и никогда не возвращусь, то, смотря с Земли на Луну, было бы мне все равно или нет? Ощущал ли бы я за тот поступок стыд или нет?"
Конечно, мне вряд ли теперь удастся дочитать книгу Лобанова, живу слишком суетливой жизнью. И кто теперь книги критиков дочитывает? Бедный Михаил Петрович! Ну, наверное, помнить тебя будут твои ученики.
С самого утра сердце болело за работы семинара во вторник. Как там окажется Ярослав Васильев, который как заочник ходит на семинар редко и пишет -- помню его первые опыты -- очень манерно. В прошлый вторник он принес мне новую работу, и долго канючил, дескать, заканчивать ли ему Институт, поставлю ли я ему зачет или нужно уходить. Я честно думал, что эта работа не станет лучше. Васильев, молодой парень из Ленинграда, ну, прицепился к Москве, здесь работает и даже, кажется, много получает как бухгалтер. На этот раз, вспомнив мои советы, он написал о том, что знает лучше всего, о бухгалтерии, о старых и молодых тетках. Большой отрывок называется "За шкафом", убежище от начальства и жизни. Крепко, без выкрутасов, ново.
Следующий мой студент для разбора на вторник это Степан Кузнецов. Ну, это мастер заковыристого письма, формалист, западник. Четыре его рассказа читаются с напряжением, скорее, это даже не рассказы, а некоторые философские эссе с постмодернистской игрой. Есть и выпендреж, уже давно прошедший в литературе, некоторые геометрические фигуры, созданные из букв текста. Но я, похоже, уже знаю, как его представлять экзаменационной комиссии.
Собственно, в чтении и прошел день. Читал еще английский учебник, потом готовил сырники, немножко почитал монографию Круглова о Канте, смотрел телевизор. Восхищался Путиным, который переигрывает всех, редчайший у него талант попридержать козырь и в последний момент выбросить его на стол. На Украине все-таки идут бои. Местные правители обладают странной чертой, которая свойственна была старшинам в советской армии, те немножко подворовывали, эти отчаянно хитрят и вывертываются. Я уже давно заметил, что по своей подловатой хитрости Порошенко похож на покойного Ельцина. Говорит о мире и о федерализме, а в Донбассе идут бои. Мы постоянно видим картинку с дымящимися домами и трупами людей, но это не привычное кино, где убитые актеры, что после команды режиссера встанут, отряхнутся. Актеры этого фильма уже не встанут никогда.
Утром принялся читать повесть Олеси Николаевой "Литературный негр". Оказалось, много лучше, чем я предполагал. Это сатирическая вещь о большом отрезке времени, начиная с воцарения президента Ельцина. Остро, лихо написано, с расчетом не на элитарную литературу, а на сегодняшнюю публику. Образы двух главных героинь, при некоторой психологической статичности, безусловно, удались. Много церкви, эту тему Олеся Александровна хорошо знает, занятно, что здесь иногда у матушки Олеси Александровны звучат и сатирические мотивы. Писатель всегда остается писателем и ради своих писательских целей готов на все.
Перепечатываю цитату о реставрации Кремлевского дворца. Она познавательно точна, почти также я все воспринял, когда попал в эти отреставрированные под вкус первого президента России покои. Где-то об этом у меня написано в Дневнике. Как давно пора бы сделать общий ко всем томам словник и хороший указатель!
"Поначалу -- первые месяц-другой -- жизни с Геннадием Аверьяновичем, пока он не начал своими методами ее воспитывать, внедряя реформу телесного организма покруче, чем Гайдар применял на теле России свою шоковую терапию, казалось Ольге прекрасной. Особенно она играла красками после всей суеты реставрационных работ на объекте "Корпус N 1", где гнали уже откровенную халтуру. Лепили, лепили, лепили сплошняком медальоны, капители с разлапистыми и безвкусными акантовым листами, фризы с иконками. Залепили доморощенным барокко все потолки, все стены. Следом шли позолотчики и, с щедростью восточных падишахов и восточных шейхов, покрывали все золотом, чтобы смотрелось богато! За ними скользили суровые мужчины в серых пиджаках и галстуках и присматривали. Все как-то клубилось, сталкивалось, переругивалось, материлось. Все недоумевали: зачем Ельцину молельня? Недоумевающим давали понять, что если они не заткнуться... Все это выглядело безвкусно, бутафорски броско, и в воздухе носилось какое-то дурное предчувствие, что все кончится плохо".
В пять пришла машина, и я полетел на студию, организованную в бывших подсобных корпусах издательства "Правда", на передачу Виталия Третьякова "Что делать?". Мне было интересно, потому что передача была о феномене памяти, записывания, дневника. К сожалению, я не зафиксировал всех присутствующих, но народ был интересный, было легко и весело. Виталий благородно меня широко представил, говорил о моих Дневниках и даже показал в эфире книжку. Я обратил внимание, что вел передачу он очень свободно и говорил о том, что в первую очередь было интересно и увлекало его.
Перед отъездом вымыл голову и довольно долго, подсыхая, сидел у компьютера, чувствуя, как по ногам бегает холод. Приехал со студии весь сопливый и принялся лечиться. Очень боюсь перед семинаром разболеться.
Свободное копирование
