20 сентября, вторник. Семинар и кафедра. На семинаре обсуждали Лешу Рябинина, его похожие на репортажи рассказики. С виду очень простые, такие, казалось бы, "поверхностные" -- что вижу, то и пою, что всем показалось, будто Леша это все у них "украл". Впрочем, несмотря на некоторую критику, все признавали его особую способность. Отчетливее всего эту живую способность Леши понял Сережа Сдобнов. Володя Репман, которому досталось на прошлом семинаре, немножко поумничал, по крайней мере, почувствовав "жареное", он стал читать тексты. У Рябинина вчера был день рождения, сегодня он уезжает домой. Леша у нас теперь заочник. Я подарил ему "Власть слова".
В ритуал семинара теперь вошла "декламация" отчета о прошлом семинаре. О самом первом в этом году очень хорошо написала Маша Бессмертная. Она очень талантливая и сделала свой отчет так здорово, что, казалась, поставила самую верхнюю планку. Сегодня с некоторым садизмом я ждал отчета, написанного Былиной. Но парень молодец, справился, хотя и пошел несколько другим путем -- не размышления, а конкретные факты. Молодец!
Приехал домой довольно поздно, сразу принялся читать газеты, а также только что пришедший из Красноярска журнал "День и ночь", N4/2011. В журнале печатают мои Дневники за 2009-й год. Отредактированы они, конечно, прекрасно. Но поразил при внимательном чтении сам журнал. Здесь нет снобистских размышлений о литературе, это журнал для спокойного, почти домашнего чтения. Особенно интересна поэзия, без наших московских современных выплесков, когда непонятно о чем! Все есть, и критика, и почта читателей. Еще раз всплыла старинная моя мысль, что Сибирь -- это не только особая страна, но и особая, самодостаточная литература. Ей не следует искать поощрения в центре, сибирякам в смысле литературы, да и культуры надо жить, будто Москвы и не существует.
Я схватился за диалог двух моих знакомых, Юры Беликова и Леонида Бородина. Тем более что Юра всегда блестяще раскручивает своих собеседников. Ну и, естественно, встретил здесь кое-что интересное для меня.
"-- Жупелом "националист", особенно в сочетании с прилагательным "русский", у нас принято пугать обывателя.
-- После того как я уволил из редакции журнала "Москва" одного человека, про меня начали говорить: "Бородин, наверное, никогда не был русским националистом!" Правда, я никогда им не был. Потому что, как русский человек, считаю для себя это несколько унизительным. Национализм может быть у малых народов".
"Буквально вчера встретил одного своего старого друга. И мы оба пришли к некой печальной сентенции, что выключены из этого времени, где серые побеждают и выигрывают. И уже вряд ли с ним совпадём. Мой друг сказал: "Тогда, во времена СССР, условно говоря, десяти процентам, включая диссидентов, было душно, а девяносто процентов населения жизнь вполне устраивала. Сейчас девяноста процентам невмоготу, а десять процентов довольны". Такие вот песочные часы. Только вместо песка -- человеческие судьбы..."
"Историк Соловьёв, считающийся позитивистом, пишет, что православная церковь внесла в формирующуюся нацию понятие сострадания и благотворительности, чего никогда до этого не было. Наших калик -- несчастных и отверженных -- христианская церковь включала в человечество и брала на себя известные обязанности по отношению к ним, в то время как языческая вера их исключала. Поэтому, в нашем представлении, экономика должна была строиться по принципу наибольшего благоприятствования для нуждающихся. Потому что в России большинство народа живёт в недостатке. Как вышел в своё время из создавшейся в США ситуации Рузвельт? Строительство дорог спасло Америку от основательного краха. Людей заняли работой. То есть экономика должна работать, всё время оглядываясь на ту часть населения, которая находится на нижнем уровне состоятельности. Иными словами, всякая экономика ради экономики и получения прибыли аморальна. Безусловно, прибыль неизбежна и обязательна -- иначе зачем экономика? Но прибыль должна быть обращена в сторону бедных".
"Мы живём в состоянии отсутствия веры. А без веры народ жить не может. Хоть какой-то, но -- веры. Вот американцы верят в свою избранность. У нас -- особенная ситуация, которой не было ни в одной стране. Дело в том, что коммунистическая идея по объёму своему равна христианству. Она также химически вошла во все споры народного бытия. И рухнула. Но ни один завод не пошёл на защиту своих парткомов. Русь даже не шелохнулась".
"Если про первого самозванца -- Отрепьева -- ещё ходили сомнения: а ну как он действительно -- чудесным образом спасшийся царевич Дмитрий? -- то по поводу второго уже никто не сомневался: авантюрист и проходимец. И тем не менее, шли к нему на поклон -- все бояре, вся Москва. И вот в ту смуту фактически произошло чудо. Когда бояре вдруг позабыли все распри и съехались выбирать царя. И по сути, выбрали царя-изменника. Потому что Романовы были союзниками поляков. Они выходили вместе с поляками из Кремля, когда побеждало ополчение Минина и Пожарского. Но приехал из Польши освобождённый Филарет и, в общем, осуровил ситуацию -- не дал разгуляться боярам. Хотя свой митрополитский чин он получил из рук тушинского вора, прекрасно зная, кто он такой. И сегодня у меня есть надежда на нечто подобное".
И еще.
"Как известно, литературная критика зависит от политики гораздо больше, чем сама литература, -- а посему и недолговечна, как бабочка-однодневка. Поэтому и спрос читательский с неё строг. А литература может быть и золушкой, и дурнушкой. (Игорь Тюленев, поэт, июль 2011, Пермь)".
"Нейтральность -- это всегда лукавое название лояльности. (Дмитрий Косяков, июль 2011, Красноярск)".
Лёша Рябинин прислал с дороги сообщение: "Спасибо Вам, Сергей Николаевич, за все. Вот сижу в автобусе. Впереди небольшое путешествие по Южной России, ночная трасса, завидуйте".
Свободное копирование
