11 февраля, пятница. В Египте, как я уже писал, много дней продолжается народное восстание против тридцатилетнего правления Хосни Мубарака. Президенту 83 года. Египет требует обновления экономики и политической жизни. Вчера восставшие ожидали телевизионного выступления президента и его добровольной отставки. Египетская революция приковывает к себе взоры в первую очередь властей. Здесь появилась новая форма сбора оппозиционеров, любая революция теперь может быть собрана мгновенно. В общем, Мубарак не ушел -- поклялся Богом, что досидит до сентября, т.е. до окончания своего срока.
Утром встал рано и, как обычно, много сделал. Еще раз просмотрел отмеченные в Дневнике страницы, потом написал два письма -- Марку и Семену Резнику. Мне почему-то начинает казаться, что эти письма становятся более яркими свидетельствами моего отношения ко времени, чем Дневник. Но на этот раз я письма в Дневник не ставлю, это начался другой жанр, возможно, продолжающий нашу с Марком книгу. Может быть, здесь на меня действует какой-то эффект остранения.
К четырем часам оказался на Пушечной улице -- у книголюбов сегодня открывали выставку экслибрисов и графических работ 85-летнего Николая Ивановича Калиты. Игорь Котомкин, который меня и вызвонил для книголюбов, сказал, что мое присутствие и моя обязательная в этом случае речь придает мероприятию масштаб и значение. Художник, конечно, очень сильный. Выставка, возможно, самая интересная из всех, что я открыл, меня зацепило, талант очень русский. Замечательные иллюстрации к русской классике, портреты писателей. Все это когда-то добросовестными читателями уже было видено. Я говорил, что, к сожалению, вряд ли наша пресса и телевидение, не в пример прошлым годам, по этому поводу откликнутся. Говорил об обмельчании литературы и что по-прежнему художники пытаются следовать путем большого стиля, об одиночестве творца и о чем-то другом, о чем я постоянно думаю. Когда уже закончил свою импровизацию, вспомнил о подарке, который мне сделали в Музее Серебряного века -- большом сборнике музея. В нем кроме интересных иногда статей есть еще и раздел с публичными выступлениями гостей музея. Эти выступления записывают, расшифровывают. Жалко, что мы этого не делаем, выступления и у нас иногда бывают неординарные. Сказал об этом Людмиле.
От книголюбов быстренько отправился в Институт, зашел к Козлову, проверил, работу мою они делают. У Алексея сидел Миша Попов, поговорили о наших цеховых делах, в принципе об умении некоторых наших писателей строить свою литературную судьбу. Вспомнили здесь Пастернака, Миша стал говорить о Захаре Прилепине. Это право каждого писателя и на это нужно терпение и воля. А Захара я люблю. Кстати, на вернисаже поговорил с С. Дмитриевым о том, что у меня готова книга, которую можно собрать из моих очерков о деятелях культуры. Надо тусоваться. Писал ли я, кстати, что в Музее Серебряного века встретил подругу молодости Вали Наташу Зеленко? Было приятно. С Валей Наташа работала в "Советской культуре". Я расценил эту встречу как еще один знак, который мне подала Валя.
Но вернусь к тому, с чего начал. Из Института мы все вместе пошли в Дом литераторов. Ребята несли пачки с книгами на вечер, посвященный покойному Игорю Блудилину-Аверьяну. Здесь бы сразу надо сказать хотя бы несколько слов о вдове Блудилина Наталье Даниловне. Она собрала книгу, которую мы теперь в пачках несли, и выпустила ее, скорее всего, за свой счет. Позже я в своей речи о ней сказал, и вообще говорил о замечательных вдовах русских писателей.
Народа собралось больше, чем я ожидал. Здесь была какая-то компенсация рано обрушившейся судьбе. Вел Эдуард Балашов, все хорошо выступали -- Иванов-Таганский, Борис Тарасов, Алексей Шорохов, Леня Сергеев. Его выступление было, пожалуй, лучшим, потому что было самым правдивым. Мы все говорили, что интересный писатель, БНТ о том, что Блудилин отчетливо прочел его книгу о Паскале, Иванов-Таганский о совместной работе, Алексей Шорохов сделал очень точное замечание по содержанию романа, я -- о том, что редко кому из современных писателей после смерти удается оставить такое обширное наследие, о том, что Блудилину удалось написать Москву, что мало у кого получается. Я очень аккуратно сказал о беллетристическом характере его прозы. А вот Леня Сергеев сформулировал очень точно: все очень хорошо, но нет волшебства.
Свободное копирование
