25 ноября, четверг. Событий, может быть, мелких для постороннего глаза, столько, что я не знаю, как со всем этим справиться. Я все же редко бываю в провинции, а здесь все сошлось: политика, экономика, культура. Всё, естественно, сосредотачивается на людях, на их возможностях, внутренней хватке. Хотелось бы эту запись построить на ряде портретов, но получится ли, не возникнет ли просто ряд информаторов?
На вокзале нас встретила еще молодая, по-русски дородная, но вполне живая и быстрая дама -- Вера Викторовна Матвеева. Она приятельница Володи Крымского, но еще и заместитель директора департамента культуры в областном правительстве. Сразу записываю, что с директором Татьяной Александровной нам еще предстоит встретиться завтра. Ведает Вера -- она позволила так себя называть -- областной и районными газетами, сама журналист и в прошлом главный редактор областной газеты. Сразу ошарашила -- расписание трудное, поэтому, говорит, давайте начнем с того, что вы, может быть, и не увидите. Жилка журналиста и коллеги. "Посмотрим наш новый мост, проедем по мосту старому, и я вам покажу, где находится Арсенал". Мне сразу вспомнились репортажи по телевидению, небольшой разговор в поезде с попутчиками Романом и Павлом. Один из них, то ли Павлик, то ли Роман, помнится, сказал, тоже вспомнив о катастрофе на Арсенале, что там, дескать, только десять официальных жертв, а он слыхал, что морги в двух больницах были переполнены.
Вот и Волга-река. Наша машина -- Вера с шофером Андреем ездит на старенькой "Волге", на которой вскоре вышло из строя отопление, -- спускается вниз с одной террасы на другую -- сам-то город стоит на горе -- и, наконец, мы въезжаем на огромный, прочный мост через реку. Тяжелые, все в заклепках, фермы. Чем-то этот мост похож на наш Крымский. Среди десятков тысяч заклепок стоит, по преданию, одна -- золотая, ее ищут до сих пор. Мост памятный. Именно в этот мост, кажется, в пятый или шестой, несудоходный, пролет врезался теплоход "Александр Суворов" -- тоже всенародная трагедия, уже тогда становилось ясно, что в нашем "Датском королевстве" что-то не в порядке. Мост старый, еще дореволюционный, называется "Императорский", для того времени он был просто циклопическим -- четыре километра. С него, если глядеть налево, вдалеке, но отчетливо виден другой, новый мост. Собственно, там уже не Волга, а Куйбышевское водохранилище -- это только автомобильный мост, и в нем уже 12 километров. Новый мост называют "Президентским". Вечером я вспомню об этом названии и подумаю: есть ли здесь ирония? Мы тогда будем в гостях у одного из местных, ну, без иронии скажем так, олигархов, у Николая Петровича, и, когда речь зайдет об этом мосте и его двадцатилетнем строительстве, он пренебрежительно, но твердо скажет: "Не мост, а переправа". Тут же вспомнит о том, как первый губернатор, он же еще в прошлом и первый секретарь обкома, когда рассматривался проект моста, довольно небрежно этот проект упростил, лишив сооружение еще одного полотна, проложенного, так сказать, по второму этажу. В свою очередь, этот рассказ вызвал у меня другую ассоциацию. Я вспомнил здание ТАСС у Никитских ворот и чей-то рассказ, будто это очень непростое по архитектуре здание должно было иметь этажей в два раза больше. Однако в процессе планирования выяснилось, что из верхних окон будет просматриваться квартира кого-то из членов Политбюро, проживавшего где-то на Бронной или на Спиридоновке и, значит, снайпер метким выстрелом уложит члена наповал. Тогда начальственный карандаш, подобно мечу Александра, разрубил клубок проблем, а заодно и архитектурный проект по высоте на две части.
Патронный завод, до которого мог долететь из начавшего взрываться Арсенала снаряд, находится на берегу между двумя мостами, а справа от "Императорского" как раз Арсенал. Здесь уже все обросло мифами. Из них можно выклинить несколько мотивов. Новый губернатор Морозов, как только началась эта трагическая эпопея, сразу приехал на место, но вот военное начальство искали чуть ли не десять часов. Очень боялись, что начнут взрываться фугасы и снаряды, заправленные не только взрывчатыми веществами, но, слава Богу, хоть с этим обошлось...
Наше расписание действительно оказалось трудным -- провинция, если ей попадается Москва, жмет ее, как только может. Сразу же после моста повезли на местное телевидение. Там у меня состоялась двадцатиминутка с одним из местных журналистов. Это была телевизионная запись о якобы уже прошедшем "круглом столе", посвященном 60-летию местной писательской организации. Вел все это здоровый упорный парень, а передача называлась "Один на один". Среди нескольких тем звучала вовсю и тема ленинская. Значит, мой роман, только что вышедший в издательстве "Терра", известен и здесь. В Ульяновске тема эта приобретает особый оттенок -- земляк, и в связи с этим возможно более свободное истолкование. Чем, сказать по совести, я и занялся.
Как обычно, я не очень запоминаю, что говорю, но мне обещали сделать копию передачи. В Москве послушаю и, если окажутся какие-нибудь интересные фрагменты, обязательно вставлю в Дневник. Здесь не было никаких телефонных звонков зрителей, эсэмэсок с порицаниями или каверзными вопросами. Надвигался на меня только плотный парень-ведущий. Но для меня-то на миру и смерть красна -- чем больше давят, тем в ответах я агрессивнее и прямее. Тем более, что здесь я все знаю и убеждения мои прочные и проверенные.
А теперь, уважаемый читатель, вставка.
"Е.К.: Давайте отложим эту тему. Только еще один вопрос, если можно. Определите в двух словах, каков он, тот Ленин, о котором вы писали.
С.Е.: Во-первых, это человек очень высокой образованности. Во-вторых, это человек, который взялся руководить государством, будучи сам блистательным экономистом. И очень неплохим философом. В-третьих, этот человек, в отличие от многих других вождей, проявлял удивительную внутреннюю смелость. Несколько раз сидел в тюрьме. Посмел идти по крошащемуся льду Финского залива. В любой момент был готов рискнуть собственной жизнью".
О роли писателя в современных условиях:
"С.Е.: Действительно, роль писателя поменялась, писатель перестал быть тем, кем он был в советское время, -- жрецом культуры, философом-провидцем, светочем, иногда советчиком государства. Перечисления его сакральных функций можно множить. В известной мере писателя исключили ныне из жизни. Мы все много говорили про советскую цензуру, но вот знаменитый писатель, бывший главный редактор "Нового мира" Сергей Павлович Залыгин, говорил, что писать надо уметь так, чтобы цензура тебя не трогала. У меня цензура, продолжал Сергей Павлович, за всю мою жизнь в лучшем случае страницу выдрала, да и то по отдельным фразам, по словам. Мы действительно умели писать именно таким образом. Писателям, которые ощущали себя на уровне журналистики, было, конечно, сложнее. Сейчас на смену той цензуре пришла гораздо более жуткая цензура -- экономическая.
Е.К.: С этим трудно не согласиться.
С.Е.: Писателю сегодня очень тяжело. Предприниматель хочет печатать только те книги, которые немедленно раскупаются, а мы знаем, что все это не подлинная литература и, как следствие, фальшивая книжная политика. В конце девятнадцатого века в книжных лавках Берлина свободно можно было еще приобрести книги, выходившие при жизни Гете. Вот, десятилетиями лежали книги в книжных магазинах, но, когда у читателя возникала в них потребность, он мог их найти.
Е.К.: Но издателя можно понять.
С.Е.: Всё и всех можно понять. И советскую цензуру можно было понять.
Е.К.: Как я прочитал в пресс-релизе, который был приурочен к этому литературному четвергу, ваше отношение к современной литературе большей частью скептическое, не совсем вас современная литература радует.
С.Е.: Я думаю, что любая формулировка страдает некоторой однобокостью. Я вот участвую во многих конкурсах и комиссиях. Да, когда тебе приходит 40--50 книг, то ты раздражен, но довольно быстро понимаешь, что 35 книг достаточно плохие, но зато несколько книг бывают блистательны. Другое дело -- говорю, как участник премиального процесса, -- что не всегда премии и прочие награды находят настоящих героев. Здесь дело кастовости, дело тусовок, дело чисто экономических интересов членов жюри, все прочее... О чем догадываетесь вы, как догадывается и наш с вами телезритель, если, конечно, вообще обращает на это внимание.
Е.К.: Вы сказали об отношении издателя к писателю, об отношении читателя к издателю. А как правильно? Возможно ли как-то по-другому в текущих экономических условиях?
С.Е.: В данном процессе присутствуют все же только два основных персонажа. Это писатель и, конечно, читатель. К читателю есть определенные претензии. В том числе у писателя и у общества есть большие претензии к телевидению, которое очень, мягко говоря, своеобразно воспитало нашего читателя нового поколения. Есть большие претензии к школе, к школьной программе по литературе. Есть, наконец, претензии к уровню учителей литературы. Учителя, безусловно, стараются, но, с другой стороны, гуманитарные предметы скручивают, а мы отчетливо понимаем, что очень часто на гуманитарной почве вызревает и нечто совсем другое. В конце концов, ведь есть примеры, когда, скажем, спутники Сатурна или Марса сначала отыскала в своих сочинениях именно литература. По-моему, это парадоксальное предвидение состоялось в одном из английских романов. Таких примеров множество. Почитайте того же Хлебникова -- вы ахнете, обнаружив у него, например, в поэме "Ладомир" довольно четкое описание Интернета, сотовой связи и прочего. Недаром в 1960-е годы в ходу было такое выражение: "физики и лирики". И "физики" как раз были лучшими читателями.
Е.К.: Ну, а если перефразировать слова Залыгина о том, что писать надо так, чтобы обходить всякую цензуру, то, получается, сегодня нужно писать так, чтобы быть актуальным, и тогда все ограничения и трудности, о которых мы сейчас говорим, просто тебя не коснутся. Это же ведь тоже талант?
С.Е.: Я с вами согласен, но все-таки подо всем нынешним, так сказать, поверхностным, видимым творчеством теперь лежит экономика. Вот, скажем, я ругаюсь на читателя, ругаюсь на школьного учителя, но, если школьному учителю надо после уроков идти копать картошку на огороде, то как он пополнит запас своих знаний? Если стоимость книги в магазине непомерно завышается, то сможет ли позволить себе раскошелиться человек с зарплатой нынешнего гуманитария? При мне мою книгу принесли в книжную лавку, тут же на нее повесили еще 38 процентов от цены издательства, тоже немалой. И она тут же стала непокупаемой. У среднестатистического читателя нет возможности купить такую книгу. Издатель не может ее переслать во Владивосток -- не выгодно, к тому же при пересылке цена возрастает уже до небес. Издательские процессы ограничены Москвой и Санкт-Петербургом. Что здесь делать? Это уже воля общества. Это воля правительства. В этом смысле у нас большие претензии к современной власти".
Потом пошли вопросы про библиотеки и книги, но все основное я уже сказал. Ну, брезгую я Интернетом, люблю книги...
Сразу же после телевизионной записи на той же машине Вера повезла нас в Ленинский мемориальный центр, где сдала на руки директору Алексею Валерьевичу. Здесь я еще раз убедился, какое легкомыслие было отсылать в набор книгу о Ленине, не перечтя ее и что-то не добавив. Но, правда, добавить было к тому времени особенно и нечего. Подписывая во вторник накануне отъезда "Смерть титана" Г.А. Зюганову, я пометил два пункта, которые я мог бы в роман добавить сегодня, развив их: отношение к церкви и величина состава ЦК. Теперь, после экскурсии по мемориальному центру в Ульяновске, появилась масса деталей, которые украсили бы книгу, сделали бы ее героев и ту далекую эпоху более понятными. Но дело в шляпе, книга издана.
Когда я только сошел с поезда, ничего не мог вспомнить из моего прежнего пребывания в Ульяновске. Будто кто-то стер урок на грифельной доске. Сам ленинский дом помню, обстановку в нем помню, а вот города не помню. Но раз уж наши хозяева так настаивали -- пошел в Ленинский мемориал. Мемориал выстроили к 100-летию со дня рождения В.И., в 1970-м, я его, когда ездил с выставками по Поволжью, значит, видеть вживую еще не мог. Но столько раз видел на фотографиях, в разных альбомах. Здание огромное и величественное. Но сейчас оно выглядит как океанский корабль, выброшенный на мелкий берег. Здесь все было рассчитано на поток народа, экскурсии с пароходов летом, на автобусные и железнодорожные экскурсии со всего бывшего Союза зимой. Обидно, что такой объект с поразительным не только ленинским, но и общеинтеллектуальным потенциалом работает в толику своей мощности. Но это первое и очень общее впечатление. Что запомнилось? Во-первых, огромная картина Белютина "Похороны вождя" -- это фрагмент того самого полотна, которое экспонировалось на выставке московских художников, разгромленной Хрущевым. По эмоциям, ярости цветовых пятен очень здорово. Я подумал, что нужно было обладать определенной смелостью и дерзким художественным вкусом, чтобы музею эту картину купить. Вопреки всем разговорам о том, что Крупская была некой серой мышью при Ленине, она, как свидетельствуют документы, так же, как и Ленин, окончила школу с медалью. И это были не те медали, которые в наше время упорные родители выбивают для своих чад. Отец Ленина, Илья Николаевич Ульянов, тоже в Астрахани закончил школу с "золотом".
В витрине два аттестата двух выпускников Симбирской гимназии -- В.И. Ульянова и А.Ф. Керенского. Один все же с четверкой по логике, другой, Керенского, со всеми пятерками. В семнадцатом году Александр Федорович был самым популярным человеком в России. Чуть позже Ленин оказался самым известным человеком XX века. Разница в возрасте у двух выпускников Симбирской гимназии -- одиннадцать лет. В семнадцатом Керенский был эсэром. Отцы обоих были выходцами из крестьян, оба стали штатскими генералами, получили потомственное дворянство, много встречались по службе, а дети разошлись во взглядах... Во всех мемуарах Керенский яростно протестовал, что он бежал из Петрограда в женском платье. Нет, он бежал переодетый в солдатскую форму. Есть где-то пассаж и о смерти Керенского чуть ли не в женском абортарии, но, к счастью, этого не произошло. Сын Керенского стал строителем самого длинного моста в Европе.
Алексей Валерьевич рассказывал о некоторых советских идеях Ленина, называя их на современный лад "национальными проектами". Осуществление ленинских проектов, надо заметить, шло более удачно, нежели теперь путинских и медведевских. Проект электрификации, проект ликвидации безграмотности, даже НЭП -- оживили российскую экономику. НЭП -- это был проект по сращиванию частной и государственной собственности.
Сразу же после экскурсии в одном из залов начался "круглый стол". Здесь было все: и современное состояние литературы, и Ленин, и сегодняшняя экономика, и Литинститут. Были собраны писатели, студенты, библиотекари -- всего человек сто. К сожалению, не велось ни аудио-, ни видеозаписи. Занятно то, что здесь вспоминался не только мой "Имитатор", но и старый мой рассказ "При свете маленького прожектора". По мнению одного из выступающих, в рассказе был дан некий сигнал обществу. Похоже, я стал писателем старых людей. Был еще один символический момент, отображающий и положение дел в культуре, и мои собственные перспективы как писателя. В зале, где проходила встреча, была устроена небольшая выставка моих книг. Иногда я даже поражаюсь, как много я написал. Тут оказались даже журнальные публикации -- все взято из областной библиотеки. Правда, все эти книги и журналы вышли до Перестройки. А потом и книги не доходили, и библиотеки не покупали.
Обед пропускаю, он был средний, хотя и проходил в ресторанчике, принадлежащем сыну одного из предыдущих губернаторов. Но потом -- я ведь недаром писал, что провинция любит жать Москву, когда она ей попадается, -- был еще часовой эфир на местном радио. Здесь уже начались вопросы слушателей, споры, довольно напористая ведущая Валерия, чем-то напомнившая мне Ксению Ларину. Все, кажется, прошло неплохо, позже Вера Викторовна мне говорила, что ее по телефону спрашивали, где она отыскала таких напористых парней? Разговаривали в эфире мы вместе с Володей Крымским.
Вышли из студии где-то уже в девятом часу, и тут нас ждал большой автомобиль. Началось, может быть, наиболее интересное. Но сначала не могу не описать само помещение, в котором размещалась студия. Это был огромный завод, где раньше делались какие-то приборы и устройства для подводных лодок, для оборонки. Теперь завод влачит довольно жалкое существование, пытается как-то перепрофилироваться, рабочие места потеряны. И здесь есть смысл представить нового персонажа -- Николай Петрович, бизнесмен, бывший военный, активный деятель Перестройки, друг предпоследнего губернатора Шаманова и вице-губернатор во время управления последнего. Он еще и друг нашей Веры Викторовны.
Я впервые в большом частном особняке. Долгий проход через какие-то комнаты, холлы -- это все какие-то служебные помещения, в которых днем сидят служащие, -- наконец, проходим в жилую часть, в большую комнату, видимо, гостиную. Николаю Петровичу на вид лет 60 с небольшим. Плотный, уверенный, хорошо формулирующий. Знакомимся с женой -- очаровательная молодая женщина Елена. Она приготовила угощенье. На столе -- сыр, тарталетки с салатом, что-то мясное, грецкие орехи, марципаны, и, естественно, выпивка и чай. Елена по профессии дизайнер, у пары двое сыновей, которые, вероятно, спали; обоим мальчикам до 10 лет. Прекрасные, дружно живущие люди, кажется, есть и любовь, и взаимное уважение. Николай Петрович рассказал случай. С семьей летом они ехали на дачу. Остановились у шлагбаума, впереди тоже машина, тоже семья. Мальчики впереди стоящей машины едят мороженое. Доели, потом берут и отдают бумажки от мороженого, мама тоже отдала, а папа все это собрал и выбросил в окно. Николай Петрович так объяснил ситуацию: "Мне необходимо было дать урок и своим детям". В общем, не очень молодой человек вылезает из-за руля, собирает лежащие на дороге мокрые клочки бумаги и вбрасывает в открытое окно шофера стоящей перед ним машины. Разъяренный водитель, он же глава семейства, медленно собирает эти же бумажки, выходит, поворачивается и вдруг оторопевает: дорогая машина, а вдруг сзади еще и охрана? Трусливый, но взволнованный обыватель не знает, как поступить, и вдруг швыряет слипшийся комок в багажник собственного автомобиля. Разрядился.
Много было еще проговорено в этот вечер, надо бы записать, но сил никаких нет.
Свободное копирование
