1 сентября, среда. Накануне, когда шли из мэрии, я спросил у Тарасова о завтрашней церемонии: кто будет выступать, и он без запинки ответил: вы я и Костров. Уже знал, что от этого не теперь не отделаюсь, и поэтому спал плохо. Не то что бы что-то продумывал, потому что новых мыслей -- ни одной, но какая-то тревога все же сосала.
День выдался пасмурный, во время торжественного институтского митинга пошел дождь. Ректор говорил о традициях, а потом что-то я прокричал, кажется, про дерзость. Я совершенно не могу вспомнить того, что я говорю экспромтом. Выступали потом Володя Костров и М.Ю. Стояновский. В общем, мне показалось, что все удалось, по крайней мере настроение у меня было радостное.
В одиннадцать провел кафедру, народу собралось довольно много. Уехал, как всегда в сентябре, Рейн, чем недоволен и я, и ректор. Приедет, наверное, только к восьмому числу Е. Сидоров. Говорили о приеме. Во время этого разговора у меня выкристаллизовывалась полемическая статья для "Литучебы", которую мне несколько дней назад заказал Максим. Кстати, он принес, как обычно, новый номер журнала. Пока прочел прекрасную статью о Евтушенко нашего Арсения Замостьянова. Все, что пишется с любовью, меня убеждает. И вторая статья -- это эсхатологические заметки самого Максима. Здесь рассуждения о Брюсове и о Блоке. Максим умеет доводить до формулы то, что почти у всех в полуосознанных ощущениях.
"В русской литературе, богатой примерами не только гениальной прозорливости, но и ослепленной иллюзией собственного значения посредственности, фигура Валерия Брюсова занимает особое место. Кажется, прежде еще никогда столь слабое художественное дарование, к тому же отягченное грузом нравственного сора, не подымалось в чужом мнении на такую высоту, где бы за ним искренне признавались качества, совершен-но ему не свойственные. Брюсовской рифмованной софистикой в свое время были обмануты многие".
Вот тебе и поэмы из одной строчки! Но этому приговору предшествует довольно серьезное размышление, перекликающееся с сегодняшним днем, и, отчасти, актуальное для меня, потому что слово "имитатор" я чуть ли не приватизировал. Брюсов сымитировал божественный дар предсказателя собственной судьбы. Как это тоже по существу верно!
"Теперь я уделю место имитатору. Пусть и он послужит нам в деле отделения "зерен от плевел", настоящего пророчества от его бестолковой подделки. Речь пойдет об одном русском стихослагателе времен Серебряного века, предсказавшем себе, ни больше ни меньше, всемирную и многовековую славу. Все располагало к тому (так ему казалось). Шумный и скандальный успех у современников способствовал его быстрой литературной карьере. В короткий срок, благодаря особенностям характера, наименее свойственным всецело творческим натурам, этот человек добился высо-кого и прочного положения в художественной иерархии своего времени, откуда у него появилась возможность серьезно влиять на умы и судьбы подлинных творцов, с талантом которых в иных условиях его собственный не шел бы ни в какое сравнение. Это был тип ловкого дельца, вознамерившегося во что бы то ни стало сколотить себе состояние там, где за-коны рынка не действуют по определению".
Другое столь же точное наблюдение касается гениального Блока с его многописью и постоянной работой. Здесь тоже подстерегает опасность писателя. Я бы с моим конформизмом на такое высказывание не осмелился.
"Имя Александра Блока в русской поэзии -- не пустой звук, как для литературоведа, так и для современного читателя. Да, сегодня уже слишком очевидно, что основной массив блоковской лирики -- "сияющая пустота", что в теорию и практику стихосложения этот поэт не привнес ничего принципиально нового и его значение в масштабе всей отечественной литературы относительно невелико. Тем удивительней и неразгаданней становится с годами для нас тайна шедевров поэзии Блока, воздействующей помимо всякой логики и вопреки любой изощренности не столько на ум, сколько на сердце и душу".
Свободное копирование
