19 августа, четверг. Бывают дни длинные, а бывают короткие. В длинные дни многое происходит, а в короткие не происходит почти ничего. С.П. долго спал, я работал на компьютере и один ходил завтракать. Часов в одиннадцать вышли из гостиницы и пешком пошли до площади Оперы, потом -- даю основные ориентиры -- через Вандомскую площадь, пересекли сад Тюильри и по мосту через Сену и по набережным добрались до бульвара Сен-Мишель. Неслабая прогулка с разговорами о Франции, о Париже, о собственной родине. В Париже, конечно, воздух другой, потому что тут на бензин действует евростандарт. Нашим бизнесменам и депутатам это пока запускать невыгодно -- лучше мы сдохнем, но у богатых пусть денег станет еще чуть больше.
Здание Оперы лучше сначала рассмотреть с его заднего фасада, со стороны площади Дягилева. Отсюда хорошо видно, насколько это грандиозная и вместительная постройка. Попутно вспомнил я о бассейне с золотыми рыбками, существующем и сейчас где-то в самом нижнем подвале здания. Зашла у нас с С.П. речь и о таинственной ложе, которую никогда никому в Опере не сдают и в которую никто никогда не заходит. По преданию, в ней до сих пор обитает легендарный призрак. Тут же подумал, что и Большому театру надо бы обзавестись таким мифом. Но только кого в миф поселить? На эту роль годится исключительно только кто-нибудь из тех жуликов, что в последнее время реставрировали ГАБТ. Вот это были масштабные ребята!
Тут же вспомнил рассказ Татьяны о том, что во Франции воровство из общественного, так сказать, канала дело сложное. Здесь даже для того, чтобы купить учебное пособие в класс, нужно пройти через множество согласований. У нас, судя по всему, все обстоит значительно проще. Во Франции, как и во всем мире, нет министра, который бы, сидя в своем чиновничьем кресле, продолжал заниматься бизнесом.
Вандомская колонна вдали просматривается с площади Оперы. Наполеон на ее вершине кажется шмелем, севшим на аленький цветочек. Чем ближе, тем яснее становится безвкусность идеи -- стремление запечатлеть военные подвиги Наполеона в жанре эпохи Траяна. Медь окислилась, видно, плохо, кивера на головах наполеоновских солдат в наше время похожи на ведерки, колеса на повозках выглядят однообразно. Сам Наполеон с голыми коленками и в императорской тоге, похожей на ночную рубашку, смешон. Наивной сегодня выглядит и вся наивная имперская победная атрибутика, включая Триумфальную арку в начале сада Тюильри.
А вот пирамида во дворе Лувра -- это, конечно, гениальное решение. Она выглядит как мираж, как мыльный пузырь, пущенный ребенком, и воображение при необходимости убирает ее из исторического фона мгновенно.
Париж, как любимая книга, требует постоянного перечитывания, нуждается, чтобы его пересматривали время от времени. В каждом возрасте он видится по-другому. В мое, еще советское, время доминантным было какое-то слепое чувство приобщенности. Потом приходит нечто другое, соотносишь себя со временем, начинаешь понимать реальное содержание, кроющееся за названием улицы, за памятником, церковью, мемориальной доской. Экзамен-повторение по мировой культуре.
По Парижу лучше ходить вдвоем. Впечатления всегда вообще лучше сдваивать и таким образом проверять: все становится объемнее. Вот набережная Вольтера с ее гроздью имен людей, здесь некогда живших. Все они глядели на Сену и на Лувр на другом берегу.
На бульваре Сен-Мишель купили мне ботинки, которые я приглядел еще накануне. Потом еще заехали в "Галери Лафайет" -- покупки в Париже это тоже преодоление нищего прошлого. Обедали уже в нашем районе. Французы все же большие искусники в еде. В наш обед на сей раз входила банальная селедка, но даже она была приготовлена с некоторым вывертом: здесь и чуток салата с майонезом, и горячая картошка, и сама селедка, изящно разделанная под филе, -- вкусно. Так вкусно, что уже несколько дней как я перестал мерить сахар в крови.
Вечером на диске смотрели небольшой телевизионный фильм о композиторе Густаве Малере. Ведущий -- Петр Вайль, фильм сделан по его книге "Гений места". Музыки было немного, но зато вдоволь интересных сведений. В том числе и о том, что Малер был выходцем из еврейской семьи. Для того чтобы получить пост главного дирижера Венской оперы, он крестился. Много сделал для славянской вообще и для русской, в частности, музыки. Есть по этому поводу отзыв П.И. Чайковского. Хороший фильм и много нового о времени и музыканте. Грех, конечно, задавать вопрос, но задаю: почему еврей Вайль делает передачу о еврее Малере, а не писатель Сегень или дирижер Федосеев? "Наши" чужих гениев забывают или "те" не забывают своих?
Свободное копирование
