1 июля, четверг. Все-таки утром уехал на дачу, читать буду там. В Москве время летит неплодотворно, возникает много необязательного, но оно почему-то вторгается в жизнь и требует. С собою взял Машу и Володю. Маша -- на огороде, бросить ухаживать за которым у меня нет сил, а Володя возьмет эстафету С.П. -- на кухне. Поехали на моей машине -- Володя за рулем. Время уже всё в этой земной жизни сворачивать, думать о жизни вечной, а я все обустраиваюсь, как утверждают некоторые. По дороге заехали в магазин, купили пластмассовый плинтус для кухонных столов. Наверное, умру, но не доведу на даче все до того спокойного мещанского комфорта, который задумал еще в молодости. Мои разговоры о самочувствии не случайны -- силы буквально уходят, хорошо работает только голова, но уже открыть компьютер или взять в другой комнате лист бумаги мне трудно. Дневник угасания. Обидно, конечно, если не удастся написать что-то интересное еще, но закончить бы и успеть издать книгу о Вале.
На даче долго и упорно читал вступительные работы. Настроение от них просто ужасное, почти сплошным потоком идет девичий щебечущий бред. Ощущение, что все девочки уже не мечтают стать инженерами, летчицами, знаменитыми ткачихами, все хотят труда с хорошим маникюром. В институте, дескать, меня научат, как зарабатывать деньги щебетанием. Первое ощущение от прочтений, что никто не читал и не принимает всерьез русской классической литературы и никто не знает литературы современной. Все если и читали, то иностранные книжки в карманных сериях и ярких обложках. В писаниях молодых дам почти всегда отсутствуют русские имена, только Жанны, Мари, Клоды и Софии. Наша издательская политика, наше телевидение, наконец, наша школа принесли долгожданные плоды. Честно говоря, уже плохо представляю, как смогу набрать курс.
Вечером для разрядки решил все-таки дочитывать Берроуза. То, что он пишет, -- это не мой жанр, но одно место в его книге я посчитал значительным. В романе "Города красной ночи" (и не мой стиль, и не моя система доказательств) есть одно поразительное место. Сыщик, участвующий в поисках пропавшего где-то в Греции молодого человека, идет по его следу, записывая беспорядочно на магнитофон все, что этот молодой человек (он называет его ЧП, то есть "чрезвычайное происшествие") мог слышать в быту, вплоть до того, что надиктовывает отрывки из "Волхва" Фаулза. Потом эти записи сыщик между делом проигрывает, ждет, когда всколыхнется его подсознание.
"Я записал по несколько минут в каждой из трех комнат. Записал спуск воды в туалете и шум душа. Записал воду, текущую в кухонную раковину, звон посуды, звук открытия и закрытия холодильника и его урчание. Потом я лег на кровать и начитал на диктофон несколько отрывков из "Волхва".
Поясню, как делаются эти записи. Мне нужен час Спецэ -- час тех мест, в которых был мой ЧП, и зву-ки, которые он слышал. Но не по порядку. Я не начи-наю с начала пленки и не записываю до конца. Я прокручиваю пленку туда и обратно, делая случай-ные вставки так, что "Волхв" может быть на середине слова прерван спуском воды в туалете или отрывок из "Волхва" врежется в шум моря. Это что-то вроде "И Цзин" или столоверчения. Насколько все это на самом деле случайно? Как говорит Дон Хуан, ничто не случайно для человека знания: все, что он видит и слышит, находится на своем месте, в свое время и ждет быть увиденным и услышанным.
Достаю камеру и снимаю все три комнаты, ван-ную и туалет. Снимаю вид с балкона. Кладу прибор обратно в футляр и выхожу из дома, записывая звуки вокруг виллы и одновременно снимая: снимки вил-лы; снимок черного кота, принадлежащего смотри-телю; снимки пляжа, который теперь опустел, нико-го нет, кроме компании закаленных шведов".
Не так ли работает и писатель, когда пытается воссоздать какую-нибудь задуманную картину?
Свободное копирование
