9 июня, вторник. Опять утром читал студентов, а потом пришлось поехать в институт. Здесь было два обстоятельства. Во-первых, надо было с Леной навестить В.Харлова, у Лены к нему дело, а во-вторых, отправлял в украинский Канев журнальный вариант "Марбурга".
Писал ли я о том, что, когда весною был в Киеве, то познакомился с неким писателем Александром Апалковым? В свое время что означает, еще в советское -- он закончил институт и был профессиональным переводчиком. Если коротко, то, когда все развалилось, он нашел свою нишу и стал издавать журнал русской и украинской литературы на немецком языке. Журнал коммерческий, подписчики живут в Германии, это и понятно, там наших бывших соотечественников немало. Поговорили в Киеве, пофантазировали, я прислал Александру "Марбург", изданный "Дрофой", он мне в ответ -- два письма. Первое -- о том, что хорошо бы взглянуть на журнальный, более короткий вариант, это понятно, а второе, менее обнадеживающее, -- "читаю вашу книгу с прицелом на трудности перевода". Здесь мне тоже все понятно и, ясно, что надежд у меня немного. Фраза о трудностях продолжена так: "Однако благодарю Вас за смелое и верное слово. Собственно тут -- те сложности". Но уже дело как-то сдвинулось. "Я уже говорил с моим компаньоном, Шелибергом, о "Марбурге". Примерно в начале осени подъедет переводчица из бывшей ГДР. Она владеет русским "в совершенстве", если так можно владеть родившемуся в Германии..."
Надежд, повторяю, я испытываю мало, но когда принес домой ксерокс "Марбурга" и принялся читать лучшую в журнале главу, а именно -- первую, буквально списанную с меня и нашей былой с В.С. ситуации, я вдруг понял, что имею полное право вставить ее в будущую книгу о Вале.
С Леной дошли от института до Охотного ряда. Долго смотрел ей вслед, когда она шла к станции "Площадь Революции". Кроме Валеры и его сыновей, это, пожалуй, единственное для меня родное существо. Что-то есть в зове крови и в кровном родстве.
Теперь к студентам. Прочел ""Упражнения". Рассказы" Ольги Калмыковой. Я эту девушку смутно помню по фамилии Бритвина и как ученицу Анатолия Приставкина, теперь она заканчивает у Анашенкова. Судя по рассказам, вещи все не новые, нынче Ольга работает здесь со мною рядом, на Юго-Западе, в театре Армена Джигарханяна. Вообще-то занятно получается -- театр здесь, а Армен живет в Америке. Это все гримасы нашей Перестройки. Со временем ведь, наверное, или сам он или наследники продадут и театр, и здание. Кстати, от Владимира Харлова я узнал, что возможна приватизация института. Вот это будет занятно!
Рассказы Ольги Калмыковой пять лет назад производили сильное впечатление, теперь все это, пожалуй, устарело. "Геморрой" -- это о том, как молодую проститутку поставили на "субботник" в баню к пятерым милиционерам. А перед этим она была у одного научного работника, который имел с нею анальный секс. Ей больше так не хочется, тогда "мамка" -- бригадирша проституток -- отправляет несговорчивую работницу впервые на "субботник". Остальные рассказы держатся в той же зоне. Провинциальная скучная тусня. Вот что у Калмыковой-Бритвиной есть, так это владение сленгом, современной молодежной интонацией. Здесь она волшебница. Но и тут мне кажется, что все это уже ушло и скисло. Пришли новые бойцы.
Удивительная вещь, как быстро подобная, скорее этнографическая, нежели духовная литература стареет! У меня ощущение, что все это я уже читал, хотя, как и положено беллетристике, читаются эти "упражнения" легко и весело, правда, не навевая сочувствия к героям.
"Предания Северных Земель" (главы первой части повести) я уже читал раньше, когда возник конфликт -- допускать Аллу Дубинскую до диплома или не допускать. Возможно, Анашенков кое-что здесь подделал. Не моя литература, но если девочка так видит мир через призму Интернета -- пусть, что-то сказочное, завораживающее, вроде сладенького дымка анаши, здесь есть.
""Корзина со снегом". Рассказы и сказки" Людмилы Иванцовой. Производят приятное впечатление. Это уже ученица Торопцева. Мило, последовательно -- в основном любовные истории. Все на месте: пейзаж, завязка, обстоятельство действия, развязка, детали. Заключительная фраза и мораль, будто повисшая в воздухе. И все -- невероятно сентиментально. Это какие-то особые способности и особый талант. Здесь же чуть наивные сказки -- реминисценции услышанного в детстве, знакомые интонации бессмертного Андерсена.
Свободное копирование
