17 мая, понедельник. Утром опять сидел над версткой романа, а параллельно слушал радио. Как всегда бывает, если небрежно выполнил вначале работу, она тебя рано или поздно достанет.
По радио опять о "Распадской". Говорили о недавнем бунте рабочих. На этот раз выступала женщина, депутат Госдумы. Справедливо упрекнула "Эхо", что там не дали ей раньше этой аварии выступить. Сказала, что Зюганов заранее предупредил президента, что в Кузбассе не все спокойно. Заявила, что надо срочно менять Тулеева. И в том числе заметила, что все шахты зарегистрированы в оффшорных зонах, не платят налогов. В Кузбассе плохо с детскими садами, больницами.
Вышла заметка в "Коммерсанте" от 14 числа. Заметка посвящена митингу в Петербурге. Там на площади Сахарова собрались питерские ученые и потребовали отставки главы министерства образования и науки Андрея Фурсенко. Газета сообщает, что и Москва готовит подобную акцию. Как всегда, раздоры идут из-за денег и собственности.
Очередное письмо, присланное Марком, необычайно поддержало именно в сегодняшние трудные для меня дни. Мы ведь привыкаем сами к себе, но Марк, с присущей ему дотошностью, не только правит мои ошибки, но и умеет найти лучшее. Как читатель и исследователь, он последовательнее и глубже, чем я. Большой фрагмент его письма вношу в Дневник. Здесь стремление, коли уж Дневник мой публичен, соблюсти некую критическую правду, но, может быть, есть смысл снисходительно относиться и к собственным ошибкам?
Большую часть письма опускаю, в частности, начало, где речь идет о наших пересылках друг другу. Я отослал в Филадельфию книгу Фадеева со своим предисловием, и теперь вот Марк пишет о своем, еще почти детском восприятии "Молодой гвардии".
"Ваше предисловие, профессиональное и классное в своем стиле и исполнении, -- надежное знакомство нынешнего поколения ребят с мяту-щейся непростой личностью значительного писателя и деятеля своего времени, знать о котором необходимо.
Я, как и Вы, с пристальным вниманием всегда относился к личности Александра Александровича, считаю его образцом трагической судьбы пре-красного человека, заправленного в жернова жестокой мельницы ста-линского деспотизма. Круговая порука -- отличительное проклятие пре-ступных сговоров -- не позволила ему, одному из руководителей писатель-ского союза, избежать участия в ужасающих событиях геростратовой эпо-хи, заковавшей в цепи его доброе сердце и сознание. Об этом есть доку-мен-тальное подтверждение в исследованиях Виталия Шенталинского "Ра-бы свободы". В конце концов он сумел подняться до шекспировских высот человеческого духа и вырвался из обезумевшей круговерти жизни, добровольно взойдя на эшафот. И именно это его самопожертвование и служит для меня источником боли и трагизма, когда я думаю о нем. Судь-бы не избежать, но почему, почему она так часто несправедлива к ее носителям?
А Фадеев мне полюбился не столько своими основными книгами, сколько пронзительными ностальгическими нотами в письмах к другу юности Шуре Колесниковой. Такая чистота помыслов и стремлений! Какое стремление к счастью "на заре туманной юности"!
Теперь напишу, что сумею, о прочитанных дневниках 2009 года. Писать умею только очень общо, здесь мне не посоревноваться с детализацией и классификацией непревзойденного исследования Веры Константинов-ны (В.К. Харченко. -- Прим. ред.), да и не это составляет смысл нашего общения.
В этот раз я прочитал Дневник слово за словом, да и не один раз, и это тем более оставило впечатление значимости и важности Вашей миссии в литературе. Бога ради, перестаньте гнобить и пенять на себя за целиком надуманную Вами же идею скуки, однообразия, мелкотемья и всякой про-чей невостребованности, как результат "перехода на другую работу", спол-зания на иную страту жизни. Марк уполномочен опроверг-нуть этот несусвет. Во-первых, мы с Вами отлично это знаем, повторим сказанное в прошлой книжке (Евтушенко): "Людей неинтересных в мире нет, их судьбы, как истории планет...", да и старик Маршак дельное говорил: "мы знаем -- время растяжимо, оно зависит от того, какого рода содержи-мым вы заполняете его". Ваше время так растянуто повседневной ак-тив-ностью творческой и прочей, что оно того и гляди расщепится и вы-прыг-нет из самого себя.
Позвольте поделиться с Вами моими идеями на тему "мелкотемья". В связи с чем вспомню, для примера, судью Пашкевич, которая описана как красивая дама "с пышной копной рыжих волос".
В письме от 27 декабря 2009 г. я рассказывал Вам об интересной судьбе Валентины Алексеевны Синкевич, и как нам удалось, случайно, по Интернету и мемуарам А.А. Игнатьева, найти сведения о ее деде Петре Матковском. Такое же вполне может случиться и с внуками-правнуками судьи Пашкевич, когда в поисках сведений о ней они обратятся к дневникам, где Вами описана довольно-таки живая дама "в законе". Или когда через полсотни лет один из студиозов прорвется в крупные писатели и скупые или щедрые сведения о нем из летописи времени будут на вес золота, а не древесной пыли.
Обширнейшая тематика Ваших описаний: неугасимая память о Вале -- годовщина ухода из жизни: "...потом до трех часов, до первых гостей занимались столом, Витя сбегал в кулинарию за холодцом... В.С. при-знава-ла лишь праздничный стол, где был холодец..."; разбор полетов семина-ри-стов, теат-раль-ные рецензии, семейные обязанности в отношении род-ных, близ-ких (горечь и боль от ухода брата Анатолия), бытовое обустройство дач (чего стоит рассказ о канализационном сто-яке на даче С.П.!); сцены съездов, непрекращающихся скан-далов в Литфонде, судов и юби-лей-ных меропри-ятий (осо-бенно не-прев-зойденно, классично описание в августов-ском кус-ке юбилея Б.С. Есенькина на королевской яхте, с Кондратовым и вашим издательским сводничеством, Евтушенко с замечательным тостом, сальными "гариками" Вишневского, гурманским блеском нового времени. Трогает такт, с которым рассказано о трагедии семьи Мальгиных. Метко и правдиво сравнение постановки системы здра--во-ох-ранения России и Германии... Череда тем и наблюдений нескон-чаема, по-этому остановлюсь.
Обилие вводных слов, междометий, наречий и других словесных разговорных красок, сама пластичность лексики необыкновенно оживляют Днев-ник, ароматизируют и интимизируют его, создают атмосферу партнер-ства в беседе автора и его читателя.
А сколько замечательно едкой иронии: "Я поговорил с ней (Толма-че-вой), не возьмется ли издательство опубликовать мой новый роман. Ирина Константиновна гордо ответила, что сможет это сделать только за счет автора. Я порадовался такой тороватости". Блеск.
Или вот: "Под вечер скоростным чтением я одолел еще одну книгу. Это "Любовь фрау Клейст" Ирины Муравьевой. На обложке, кроме сразу же смутившего меня заявления "Высокая проза", еще два авторитетных мнения: Миша Шишкин и Александр Кабаков. Кабаков пишет: "Ирина Муравьева -- самый, по моему, интересный русский зарубежный прозаик новейшего времени. Безупречная память, тонкий слух, высокопрофесси-ональная наблюдательность и дар сострадания -- что еще нужно хорошему писателю? Всем этим обладает Муравьева. Бог ей в помощь". Не очень представляю, чтобы, скажем, Тургенев написал что-либо подобное о Льве Толстом".
От себя добавлю: жаль, что Кабаков не добавил к словам "о самом интересном прозаике" -- из живущих в Бостоне. Его, конечно, извиняет вводное слово, по-моему, оно делает Кабакова неуязвимым для критики, т.к. о вкусах не спорят. А по мне, из зарубежных литераторов самая все же талантливая -- Дина Рубина. Появился еще интереснейший писатель, сове-тую обратить внимание, не пожалеете, -- Леонид Левинзон. Его рассказы опубликованы в "Октябре" N2, 2010.
А как великолепно Вы смогли помочь Николаю Чевычелову, своим гроссмейстерским текстом его характеристики! С таким послужным спи-ском сам господь Бог пригласил бы Николая в свой поднебесный балет.
Понятна и ценима мной верность своим убеждениям. Это качество Вы отмечаете у Т.В. Дорониной, и они -- доминанта и Вашей жизни и Дневников. И пусть во многом я придерживаюсь иных взглядов на ми-роустройство, но единство наших противоположностей -- это ли не закон Гегеля в действии, и как хорошо, что мы его можем подтвердить и до-ка-зать. Разницу и упорство в отстаивании своих позиций отмечает Чудакова, она подметила эту особенность ваших отношений. Точно схвачено.
Очень колоритны и некоторые Ваши обобщающие сентенции. На-при-мер, "Боюсь, что скоро в нашей стране из интеллигентов кресть-ян-ского происхождения останутся только я и Лёва Скворцов". Снимаю шляпу перед Львом Ивановичем.
В сцене посещения съезда писателей и отгона машины из-за незаме-ченного запрещающего знака потрясает фраза "Слава Богу, что я на этот раз не оставил документы в машине, а будто меня что-то стукнуло, взял рюкзак с собой". Т.е. машины отгоняют во всем мире, но какая метафо-ри-ка: знаковый писатель с рюкзаком с документами через плечо. O tempora, o mores!
Или вот, ну прямо гоголевские контрасты:
(Июньский юбилей Г.А. Орехановой). "Потом В.В. (Чикину) приш-лось говорить еще раз, потом очень неплохо говорил В.Н.Ганичев, вручил с лентами два ордена. Стол был, как всегда, выше всех похвал, но с традиционным для МХАТа русским, национальным оттенком, без излишеств и непривычных для нас разностей, вкусно и достойно. На этих вечерах во МХАТе меня всегда поражает торжественность и уровень выступлений. Никакого падения уровня, каждый раз какие-то новые и новые понимания жизни и ответственности перед ней. Приехал домой в одиннадцать. Здесь уже пьяненький Витя и Игорь, потом пришел еще с бутылкой и Жуган, я чего-то ко всем вязался с нравоучениями".
Это ведь социальная контрастная интуиция, Россия в одном абзаце.
Из мелких замечаний: мне кажется несколько растянутым описание "курсов повышения квалификации" в Петербурге. Правда, оно компенси-руется живыми страницами общения с В. Модестовым.
Уж слишком и навяз-чи-во детализирован скандал в ГИТИСе, в конце концов, там ведь не изгоня-ли с поста педофила. Мне кажется, что это очень любопытный пример, в котором хоть и в мелком ключе, но "демо-кратия" в действии не оказалась бессильной, как-то здравые силы инсти-тута настояли на своем и победили.
Один момент меня задел за живое. Вы как-то по-кавалерийски лихо прохаживаетесь по языку моих предков, идишу. Не погибни мой отец, я бы почел за честь знать его, он был изначально родным для обоих родителей. Язык -- святыня каждого народа, издевка над ним есть удар ни-же пояса. И дети мои: дочь и зять неплохо говорят и, кстати, любят гово-рить по-русски. Вы, конечно, обличаете не язык, а конкретную ситуацию, при которой его использовали, но ведь мозгу особо не прикажешь. Я, правда, не могу точно припомнить, где эти места встречаются: в этих ли или в предыдущих частях Дневника.
Ну и уж коль пришлось критиковать, укажу на одну обидную ошибку, правда, она допущена в Литинститутских дневниках, изданных в 2006 г. Это запись от 8 марта 1990 года.
"Тут же на выставке вспомнил А.Я. Юровского -- профессора, мужа Г.М. Шерговой. Вспомнил удачливую его жизнь, квартиру на Чистых прудах, павловскую мебель, машины Г.М., обслуживавшие правительство, ее разговоры об интеллигентном. И все сразу стало ясным: их преимущество на жизненном старте было обусловлено одним маленьким обстоятельством: кажется, именно отец Леши был участником расстрела царской семьи в Екатеринбурге. Я. Юровский кончил жизнь в ЦКБ -- кремлевской больнице. Семья Романова -- в шахтном колодце!"
Ниже отрывок из главы "Александр Юровский" мемуаров Г.М. Шерговой "А больше -- ничего...":
"Однажды некое желтое издание воскликнуло примерно следующее: "Ну чего ждать от пижона в белом смокинге, с тросточкой, да еще сына цареубийцы! Что благого может он принести нашему студенчеству?.."
Описанный персонаж, будем справедливы, пижоном был. И смокинг имел, правда, черный, что, впрочем, студенчеству неведомо. Что же до тросточки -- и она существовала, иначе после тяжелого ранения на фронте пижону ходить было бы трудновато.
А вот в родстве с цареубийцей Яковом Юровским не состоял, хотя был полным тезкой сына мрачного чекиста -- адмирала Александра Яковлевича Юровского".
Хочу сделать одно предложение. Мне очень нравилась концовка каждого года Дневника Ю.М. Нагибина. В завершение каждого года он подводил ему итоговое резюме на 1--1,5 странички. Они были очень ярки, запоминались.
Несомненный венец всей мемуарной части 2009 года -- путешествие по Италии. Вам удалось создать такую полнокровную картину своего путешествия по Италии, что и я, начитавшийся и Бедекера, и Ваза-ри, и упомянутого Вами не однажды и спертого мной из какой-то библио-теки мемуаров Бенвенуто Челлини, и Якоба Букхардта "Культура Италии в эпоху Возрождения", и даже прочитав классическую книгу Павла Муратова "Образы Ита-лии" -- все равно поднял обе руки перед эмоциональным накалом Вашего трепет-ного описания дней в Италии. Кто-то, готовясь к поездке, может быть и бу-дет просвещать себя стандартными руководствами, но я уверен, что най--дутся и такие, которые в будущем воспользуются июль-ской за 2009 год частью Дневника. При небольшой обработке они вполне могут быть из-да-ны отдельно в любом виде: либо особой книги, либо в сочленении с ины-ми произведениями.
Но ложку дегтя я все же подолью. Сначала процитирую: "... К счастью, у нас обоих хватило разума не поехать на эту платную экскур-сию (в Пизу). Башней пренебрегли, иногда мне казалось, что главная цель всей поездки это как можно дольше продержать туриста в автобусе: кар-тинки, под уба-юкивающее гудение гида, быстро меняются, все вместе, гостиница не уд-ручена постояльцами, все это напоминает какой-то пере-движной сеанс. В Пизе я тоже отчетливо все себе представляю, часовая прогулка, разговоры о центре тяжести, а главное, Пиза в моем сознании никак не связана с ли-тературой. Я люблю бродить только по ста-рым воспоминаниям, по не увиденным картинкам. (Все выделено мной. -- М.А.).
Теперь рассказываю..."
Фрагмент собственно с рассказом Марка я опускаю, но, конечно, в эту Пизу обязательно съезжу. И, конечно, задним числом добавлю, что даже не то что денег тогда пожалел, а просто лишних несколько часов хотелось погулять по Флоренции. И теперь уже не знаю, правильно ли поступил, но Флоренция так хороша, так мила русскому сердцу и так знакома!..
Сегодня же начали сессию по защите дипломов. Я ее вел в 24-й аудитории, Андрей Василевский -- в 23-й. Соответственно, мне досталась трудночитаемая и объемная проза, а Андрею -- стихи. Обсуждался семинар Анатолия Королева. Еще во время чтения работы дипломников меня разочаровали. Слишком много девичьего лепета, оттяжек фэнтази, абстрактного умничанья. Все девочки спят с мальчиками или о мальчиках мечтают, через одну, юные авторицы говорят "о своем творчестве" и о своей неповторимой душе. Имена в их сочинениях тоже в основном зарубежные. Я, кстати, обратил внимание, что ни разу не встретилось слово "одеяло", но многократно слово "плед". Все-таки двум девицам дали "с отличием", хотя и натянули оценку. Одна написала довольно приличную повесть о взрослении некого молодого человека, а вторая -- толковые путевые заметки об Исландии. Правда, социальное в этих заметках почти начисто отсутствует -- мелкобуржуазная семья послала свое чадо в не дешевую поездку. Имена этих лучших: К.В. Клименко -- поездка в Исландию, а потом и в Новосибирск и А.В. Быстрова -- повесть "Посткриптум".
Свободное копирование
