5 мая, среда. До половины пятого занимался разнообразными ничего не дающими душе делами, отправил деньги Вите, ходил в аптеку за лекарствами. Таблеток набрал на целое лето, а вот проживу ли я его? По дороге из аптеки купил багажник на машину. На даче мне его прикрутят. Потом приезжал Леша Карелин, и я отжимал, выкручивая из его диплома лишние слова, его безумную повесть, угощал его борщом с грибами. Так как встал рано, то все-таки сделал самое главное -- минут сорок поработал с текстом Валиной книги. К этим страницам я сразу же возвращаюсь, как только душа чуть-чуть освобождается от необходимого. В связи с этой своей строчкой в Дневнике я вспомнил эпизод из одного апокрифа о Фолкнере. Он, вроде бы, работал почтальоном, а позже выяснилось, что одна из комнат в его доме была заполнена не разнесенными им письмами. С точки зрения вечности, Фолкнер был прав -- он писал свой роман. Но я бы так не смог, за каждым письмом я бы по-русски видел страдание и благую либо трагическую весть, которую надо донести.
К четырем часам достал с антресолей коробку своих орденов, медалей и знаков отличия и задумался, какой из них сегодня надеть. Коробка тяжелая, килограммов пять, среди всяких наград есть и интересные -- например, медаль от "благодарного народа Афганистана". Орденов я никогда не ношу, но праздник есть праздник, и я выбрал три награды. Это -- орден "За заслуги перед Отечеством" -- потому что все же это крупный орден, несмотря на то, что он лишь IV степени; юбилейную ленинскую медаль, по-тому что там профиль Ленина, который будет бросаться в глаза, медаль "За доблестный труд", потому что на медали ясно и отчетливо выбито -- СССР. Все остальное отложил до лучших и соответственных времен. Решил так: надену черный костюм с сюртуком, который сшил мне Вячеслав Михайлович Зайцев, и белую шелковую рубашку с черной бабочкой. Но тут позвонил и пришел Игорь, чтобы занять у меня две тысячи рублей, потому что скоро день рождения у Лены, а зарплату ему выдадут позже, и как артист выдвинул другой дизайнерский план. Он предложил тот же костюм, ту же рубашку, но с красной бабочкой. И не украшать себя всеми праздничными регалиями, соединяющими меня с государством: только орден "За заслуги...", который он сам и разместил таким образом, что из-под лацкана выглядывала такого же цвета, что и бабочка, орденская колодка. Речь, вернее, как у меня всегда бывает, предощущение в будущем сказанного, в уме моем уже была готова. Мне ведь еще предстоит вручать награды победителям конкурса.
Вечер, названный фестивалем и посвященный празднику Победы, безусловно, получился и прошел просто с удивительным успехом. Я не предполагал, что так все удастся и организуется. В ЦДЛ зал был почти полон. Происходившее можно разбить на четыре части. Выступление наших преподавателей-ветеранов. Легкая, с декламированием писем и дневников, наша студенческая, особо ни на что не претендующая, самодеятельность. Великолепное чтение стихов нашими преподавателями и, наконец, ряд номеров -- это всё песни войны, превратившиеся почти в фольклор, -- исполненные артистами "Новой оперы". Но не было А.М. Туркова, которому четвертого, то есть вчера, сделали операцию на глазах, не смог подъехать К. Ваншенкин, кто-то еще. Однако, может быть, от этой компактности вечер даже и выиграл. Выделить кого-нибудь очень трудно, все были интересны по-своему. Мы ведь в своем живом сознании эту войну еще не освоили, и осознание у меня лично происходит до сих пор. Каждый -- М.П. Лобанов, М.М. Годенко, бывший директор театра на Таганке Дупак -- немножко говорил о своей биографии -- но, в общем, это не только картина ранней молодости, но еще и подлинные мысли людей того времени. Особенно мне понравилось выступление Лобанова, даже не тем, что он все время призывает к справедливости по отношению к Сталину, а еще и тем, что он не вихляет вместе со временем. Вспомнил о Сталине и Годенко. Во время чтения наших преподавателей я подумал, что вот иногда кафедрой недовольны, дескать, слишком много стариков, а кто еще мог бы выступить так сильно и мощно? Замечательно читали Рейн, Костров, Волгин, Николаева. В конце вечера пел еще и Коля Романов, как всегда неплохо, даже хорошо, но в его интерпретации появилось что-то сладковатое, особенно в руках. Но, вообще, молодец. Похвалим и себя, сначала за соображение, что кое-что было сделано совершенно правильно: и оперу я пустил в общежитие, еще когда был жив Евгений Колобов, и Колю Романова с Игорем Черницким не напрасно в трудное время приютил в институте.
Свое выступление я построил на воспоминаниях о ледоходе в Калуге и, спустя несколько дней, услышанном там же объявлении о капитуляции Германии. Природа и народ. Природа тоже была за нас -- вся наша русская жизнь не хотела под чужое ярмо. Говорил о борьбе мифов, о нашей русской обязанности сохранить именно свою правду.
Свободное копирование
