1 мая, суббота. Довольно рано выдвинулись полным составом в сторону Обнинска. По дороге, на хозяйственном рынке, купили печку для финской бани. И тут же возникла другая проблема: где достать глину, чтобы произвести обмазку. Старая печка уже совсем прохудилась и нещадно дымит. Этим займется завтра Володя. Пока живем по хозяйственному расписанию: Володя готовит в последний раз со старой печкой баню, мы с Машей высаживаем в теплице рассаду помидоров, С.П. орудует на кухне.
Еще со вчерашнего дня чувствую себя плохо, сахар около 6,5, голова кружится, продолжаю худеть. Сейчас я уже вешу 79 килограммов, не знаю, на пользу ли мне идет эта диета, но до сих пор чувствовал себя хорошо. Все-таки не утерпел и два раза попарился, пива выпил совсем немного, почти стакан, и ушел в свою нору читать.
Давно подбирался к статье Сергея Чупринина в четвертом номере "Знамени". Здесь очень любопытные и безжалостные наблюдения над сегодняшним состоянием литературы. Наверное, я недооценивал Сергея, раздражаясь его быстрой карьерой и сменой политической ориентации, стремительной, как операция по перемене пола. Недооценивал я и его Словарь, полагая в нем одно лишь стремление свести счеты со своими противниками или недоброжелателями в отдельных статьях. Собственно, такова была и небольшая статейка и обо мне, хотя в ней нет ни одного неточного слова, только нарочитая компоновка, расчет на общий эффект и ощущаемое стремление хоть как-то уязвить.
Его "знаменская" статья называется "Остров", с подзаголовком, проясняющим общий смысл, "Литература в эпоху паралитературного бума". Остров -- это настоящая литература. Довольно безжалостно Чупринин анализирует параллельную, самодеятельную, графоманскую литературу, которая после отмены цензуры стала не только широко существовать, но и претендовать, завоевывая это право, на роль статусной, то есть настоящей. В праздновании этого хеллоуина играют роль и, так сказать, подлинные писатели, под маской жюри конкурсов и в качестве vip-гостей.
"Кому мешает, что немолодой бизнесмен, уже у нас в России, затеялся, отойдя от дел, писать романы? А издав их все в роскошных переплетах и насладившись восторгами наемных рецензентов, открыл еще и журнал, который приглашенные в помощь толковые местные литераторы превратили в лучший из тех, что выходят в старинном городе N.".
Мысль продолжена.
"Кому вообще мешает, что в параллель к привычной (назовем ее "статусной" или "профессиональной") литературе на наших глазах сформировалась новая, самодеятельная литература, уже втянувшая в свою орбиту тысячи, десятки тысяч людей с завидной социальной энергией, но умеренными, скажем мягко, способностями".
Так как я довольно давно слежу за Сергеем, который из моего приятеля в силу разных обстоятельств превратился в моего, пожалуй, литературного недруга, то не могу не процитировать и пару горьких и откровенных пассажей, которыми он украсил свою статью. Но подобными пассажами готов гордиться и я.
"Рожденный простолюдином, я и в литературе ценю не только поцелованных Богом, но и селфмейдменов, тех, кто и без отпущенного небесами необъятного ресурса внес-таки важный, часто просто необходимый вклад в большую русскую сло-весность.
Так применительно к классике, поскольку писал я по преимуществу о Боборыкине, Николае Успенском, Власе Дорошевиче, Куприне и Гумилеве. Отчетливо по-нимая все про Бунина и Блока, но столь же отчетливо понимая, что о них и без меня найдется кому высказаться".
Как тонкий и прилежный наблюдатель литературного процесса Чупринин точно отмечает его тенденции.
Первое, ситуация "когда в товарищах согласья нету и нету даже воли к консенсусу, к консолидации мнений, одно и то же произведение может быть расценено экспертами (и любым автором "Живого журнала") совершенно противо-положно: ты говоришь, что это подлинная литература, может быть, даже шедевр века, а я говорю, что это паралитература и вообще дерьмо".
Второе, "литерату-ра, масскульт и паралитература, конечно же, не нейтральны по отношению друг к другу, а находятся в условиях постоянного взаимопроникновения и, соответствен-но, взаимодействия".
Чупринин приводит примеры.
"...Скажем, возникновение у нас -- с ориентацией не только на ходкую переводную книжную продукцию (от X. Мураками до Ф. Бегбедера), но и с учетом успешных образцов отечественного масскульта -- особого типа словесности, который я несколько лет назад назвал миддл-литературой. То есть ли-тературой, где вполне средние литературные достоинства текстов адекватно воспри-нимаются средней же читательской аудиторией: язык понятен, сюжеты заниматель-ны, ситуации и персонажи вполне узнаваемы, и с искренностью (в женском вариан-те -- с задушевностью) все в порядке.
...Выход в литературе на первые позиции того низового жанрового формата, к которому приклеился ярлычок "семейной саги". Именно в этом ключе в течение, по меньшей мере, двадцати лет работали по преимуществу творцы парапрозы, ибо каждому из берущихся за перо найдется что сказать о себе и своей родо-словной. И только совсем недавно, когда выяснилось, что именно этот формат, ока-зывается, наиболее востребован читателями, за дело, не мешкая, взялись уже не толь-ко косорукие и косноязычные, но и настоящие профи.
...Писатели-фантасты годами бились за выход из жанровой ре-зервации, за то, чтобы их наконец-то не только оценили рядовые читатели, но и приняли как своих в литературную элиту. И что же?.. Сами фантасты, за редчайши-ми исключениями, где были, там и остались, а вот их технику, их методику сюжетостроительства и приемы смыслопорождения высокая словесность к нулевому деся-тилетию таки освоила. Взгляните на магазинные полки, вчитайтесь в лонг-- и шорт-листы значимых премий -- каждая вторая претендующая на бессмертие книга не обходится сейчас без фантастических допущений, без, на худой конец, дьяволыцинки и чертовщинки, без мистической подкладки".
Казалось бы, прямых выводов нет: литература остров, омываемый морем иной словесности. Я здесь выпускаю неслучайно появившуюся академию Современной российской словесности -- они, эти академики, знаменитые и не знаменитые критики, они-то знают, где литература, а где нет, но вот беда, академия закрылась по недостаточному финансированию. Они действительно знают, если только это либеральные ценности и либеральная литература. Чупринин не был бы Чуприниным, если бы не внес в свою прекрасную статью еще и такой пассаж.
"Конечно, при тоталитаризме с литературной топографией все было просто: властная вертикаль, на самом верху которой один-одинешенек лучший, талантли-вейший, а пониже выдающиеся, еще ниже, эспланадою -- прославленные, крупные, видные, пока, наконец, мы не упремся в заметных и своеобразных. Но разве, в проти-вовес огосударствленным инстанциям вкуса, общество, квалифицированные чита-тели не выстраивали свою собственную пирамиду, где наверху царили уже не Егор Исаев с Шолоховым, а Иосиф Бродский с Солженицыным? И разве не маячила, со-всем уж поодаль, еще одна пирамида, где Бродского и Солженицына согласны были, конечно, почтить, но выше всех прочих ставили Геннадия Айги и Сашу Соколова?"
Свободное копирование
