22 апреля, четверг. Встал в шесть утра, час читал рукопись Дневника за 2004 год после корректора. Это совершенно изумительный специалист, я уже с нею встречался ранее, она не только все знаки и слова ставит на место, но и многое правит по смыслу и по знанию реалий культуры. Для меня с моей небрежностью к деталям это -- невероятная помощь. Но в принципе чтение версток меня доканывает. Во-первых, начинает залетать чувство страха: не очень ли ты обидел людей, с которыми подчас ты в добрых отношениях? Ну, было, было, но ведь прошло. Бросаются в глаза длинноты и некоторые провисания в тексте. Надо бы подсократить, но сам не решаешься. Не слишком ли много быта, не мало ли "сокровенного"? А где духовный мир автора -- он весь за книгами, событиями, его сомнениями и мелкими поступками.
Еще до того, как уехать в институт, около одиннадцати, получил эсэмэску от Ашота, что "Литературная Россия" опять поместила материал об институте. Почти с восторгом от чужой смелости Ашот пишет -- досталось, дескать, всем, кроме вас. Так как с Ашотом мы живем не только в одном доме, но и в одном подъезде, то я сразу же в одиннадцать ноль пять -- телефон дает удивительную возможность все задокументировать -- пишу ему: "Ты где?". Он отвечает, что уже уехал из дома. По мере чтения -- Ашот, видимо, ехал в метро, он у нас усердный читатель, -- верный соседу снабжал меня все новой и новой информацией. В одиннадцать часов двенадцать минут снова пишет: "С.П. с издевкой назван великим писателем современности". В одиннадцать часов семнадцать минут новое добавление: "Сильно прошлись по Стояновскому и Киселевой". Я начинаю нервничать все сильнее и сильнее и отвечаю: "Я скоро в Лите, не выпускай газету из рук". В одиннадцать тридцать получаю дополнительное разъяснение: "Газета пришла сегодня из институтской библиотеки, но ее уж затребовали". Подразумевается, что "наверх".
Я окончательно расстроился и, пока ехал и шел к институту, уже решил, что, видимо, надо будет вмешиваться мне, писать какую-нибудь статью в "Литгазету", и уже придумал первую фразу: "Братцы, что же вы все врете и врете...". Во дворе встретил меня Ашот с газеткой в руках, тут же я все это прочел и обнаружил, что это такая же доморощенная и подставная липа, как и в прошлый раз. Как и положено, у своеобразной прессы существует только ничем не подкрепленный и несоответствующий содержанию заголовок: "Литинститут как школа приспособленчества". Оппонент иссяк, ибо материал все тот же, условный или лживый. Из новых наскоков досталось лишь несколько мелких придирок Стояновскому и Светлане Киселевой. Здесь "правдоруб" под псевдонимом "Максим Пешков" бьется за то, чтобы студенты могли не посещать институт, а, дескать, получать навыки, уже чуть ли не с первого курса работая. Ссылается на факультет журналистики МГУ, на Университет печати. Это сомнительный тезис. Я помню, как встречался с буквально неграмотными студентами-журналистами, приезжавшими ко мне с телевизионными камерами. Так, выигрывая деньги на ночной клуб и пару модных штанов, можно проиграть жизнь. Я полагаю, что наши студенты более честолюбивы.
Но мастера желтоватой "правды" новую ее порцию снабдили, дабы продемонстрировать свою объективность, еще и неким письмом читателей с "другой стороны". Заметочка Лиды Сычевой, которая училась у нас на заочном отделении, озаглавлена "Письмо в номер".
"Добрый день, коллеги! Спасибо, что решили напечатать рассказ Владимира Бондаря (он публикуется в текущем номере на 8--9-й страницах). Кстати, Бондарь -- выпускник Литинститута.
Как видите, в Литинституте учатся не только графоманы -- для многих из нас этот вуз стал спасительным местом в 90-е годы. Вынуждена вам сказать, что совершенно не одобряю таких публикаций, как в последней "ЛР". (Сегодня получила газету). Критика и сведение личных счетов -- это разные вещи. Нельзя держать газету на скандале -- она будет интересна только мелким склочникам, людям с извращенным сознанием. Но литература (да и все настоящее, имеющее подлинную ценность) делается другими людьми. Вам лишь кажется, что это иначе".
Иногда день бывает очень длинным. Сегодня у нас еще и ученый совет, где отчитывается Владимир Ефимович. Но сегодня же, параллельно с ученым советом, проходит еще и встреча с Анатолием Кимом, это мне много интереснее, и я отправился, наверное, к облегчению многих на ученом совете, туда. Теперь требуется пояснение, почему я иногда так подробно что-то записываю и веду Дневник. Нет, не потому, что уходит моя неяркая жизнь и мне хочется придать ей какое-то значение, хоть как-то ее зафиксировать. Отнюдь. Но рядом со мною синхронно проходят и другие жизни, и мне хотелось бы не только сплести мою жизнь с ними, но и зафиксировать мудрость других людей.
Вошел в конференц-зал, когда все уже сидели и Анатолий Ким тихим, значительным голосом что-то говорил. Он сразу узнал меня, а я его спросил: не помешаю ли?
В этот момент Ким говорил о своем возрасте и свободе, которую он испытал в связи с этим возрастом. Говорил о том, как с позиций сегодняшнего дня надо рассматривать фигуру писателя. Никакой он не властитель дум, не духовный вожатый, это все потом, в будущем, в его произведениях, если они останутся.
В зале необыкновенная тишина. Я бы не сказал, что в речи Кима содержалось что-то необыкновенное, но, видимо, в нем самом было волнение мудреца. Он говорит о восприятии природы -- каждый кустик живой. Что-то хорошее -- о Зульфикарове, потом опять о живой жизни. Потом переходит к тому, что в свое время открыл, что каждое слово -- живое существо. "Слова приходят сами, отвечая моему зову". Так он и пишет все свои произведения. Все написанные вещи будто бы пишет без предварительного обдумывания -- я подозреваю, что это не совсем так -- без плана, в едином порыве. Всегда пишет романы от руки, на компьютере -- лишь отдельные статьи и эссе. Поэтому рукописи у него в единственном экземпляре. Возможно, это и так, а возможно, Ким уже внедряет своеобразные мифы о своем творчестве.
Второе, что, наверное, соответствует действительности. Ким сказал, что любит Баха, а дальше стал развивать мысль о полифонии в своих произведениях: каждый абзац полифоничен и что-то еще в этом роде. Я думаю, что если это имеет место, то читатель в этом разбирается сам. Новая форма, как мне кажется, возникает лишь тогда, когда ее не декларирует писатель, а она просто появляется и бывает воспринята читателем. Рассказывает, что дарил свои книги -- были названы "Белка", "Отец-лес", "Поселок кентавров" -- мужикам, когда жил где-то в провинции и мужики книги эти читали, обсуждали и понимали.
Гармония -- устойчива во времени.
Дальше говорил о своей биографии. Он учился в художественном училище, кажется, на сценографа, на театрального художника, и у него получалось, но внезапно почувствовал некий жар слова. Уже почти закончив училище, ушел в Литературный институт. Учился в семинаре у Лидина. Шесть лет в институте увлекался книгами по философии и этике. Надо жить свободным, чтобы быть неуязвимым. Каждый должен найти свой собственный язык. "Я не научился побеждать на рынке". О нашем времени: "Объективно я чувствую себя в культуре, как среди развалин".
Говорил о том, что среди 11 человек, окончивших вместе с ним семинар, никто не стал писателем с большим именем, но все интересные люди и все писатели.
Меня удивило, что ребята не записывают. Эта встреча у них как объединенный семинар по современной литературе. Кое-кто уныло уставился в экран телефона, а девушка рядом со мною что-то читала.
Вечером ходил на премьеру балета "Ромео и Джульетта" на музыку Прокофьева в Большом театре. Мне это было особенно любопытно, потому что еще не прогорел жар после фокинского "Гамлета". Здесь для меня два важных момента. Первый: еще никогда я не видел такого юного и такого по-настоящему любящего Ромео. Это совсем молодой танцовщик Денис, два года назад окончивший хореографическое училище. Любопытно, когда после спектакля я оказался на сцене, где за уже закрытым занавесом как раз и шли уже настоящие поздравления, я вдруг услышал, как Григорович сказал парню: а ты, дескать, собирался уходить из Большого театра. Прекрасно танцевавшая более опытная Нина именно как Джульетта, с ее пафосом первых чувств, показалась мне уступающей в одухотворенности Денису. Второе я, собственно, сказал самому мэтру, когда его поздравлял с новой победой. Боже мой, такой почтенный возраст, а так мощно еще работают смыслы и фантазия! Балет, по сравнению с его прежней постановкой, совершенно другой. Так вот, Григоровичу я сказал, что сегодня он, конечно, победил, умудрившись не подмять под себя Шекспира. Рядом стоял Саша Колесников -- конечно, именно он и протащил меня сквозь охрану как в госбанке на сцену, -- он мне потом сказал, что эти слова Григорович, похоже, запомнит.
В спектакле меня больше всего поразила удивительная экспозиция, когда малыми средствами балетмейстер очень точно развел два веронских клана и показал накал эпохи. Я сразу вспомнил недавнюю свою поездку во Флоренцию. О простоте не говорю -- она всегда признак большого стиля.
Вечером заглянул в Интернет, в свою почту. Главный редактор "Терры" пишет, что получил моего "Кюстина" -- "оторваться невозможно". А я все рефлектирую и боюсь его показывать. Твердо решил утром уехать в Обнинск.
Свободное копирование
