8 февраля, воскресенье. Мне так и не удается в этом году зимой пожить в Обнинске. Витя вчера учился, С. П. работал, ехать одному было стрёмно, утром поехали опять на дачу к С. П. в Ракитки. Заодно по дороге крепко затарился продуктами в "Перекрестке". Час походил по пустынным улицам дачного поселка, об этом я уже писал. Стоят на крошечных участках огромные, бессмысленные дома, часто имитирующие дворянские усадьбы. Есть даже дом с колоннами, стыдливо расположенный фасадом внутрь участка, чтобы не мозолить глаза. Но самое любопытное -- это огромные заборы, огораживающие барские замашки. Один из таких заборов -- вышиной не менее четырех-пяти метров. В тюрьмах делают ниже. Каждый хочет дворянского порядка и спокойствия на отдельно взятой территории. Если мне не изменяет память, никогда барские дома в России не были закрыты заборами. Порядок охраняла легитимность уклада жизни.
Вечером, когда приехали, написал письмо Марку.
"Дорогой Марк! У меня была некоторая заминка с компьютером, и поэтому с письмом припоздал, получил только вчера. Столько накопилось всего, и так интересно Ваше письмо, которое требует некоторых комментариев, что просто не знаю, с чего начать. Начну, как писал Пушкин, с начала. Вернее, с сегодняшнего утра. Имея в виду восточную тему Вашего письма, порадую интервью, которое я услышал сегодня утром по "Эху Москвы". Майя Пешкова, пожилая еврейская дама, которую я хорошо знаю и которая всегда была предельно групповой. По крайней мере, я у нее в программе никогда, кажется, не выступал. Майя Пешкова пригласила к микрофону -- я, к сожалению, довольно поздно включился и поэтому не знаю чинов и профессию женщины-собеседницы. Это дочь знаменитого режиссера Леонида Трауберга, того самого, который поставил трилогию о Максиме с Борисом Чирковым. Судя по тому, что он 1902 года рождения, это значит, что это очень немолодая женщина. Тот фрагмент, который я слышал о предвоенной эпохе, об очень любопытной молодой богеме в Ленинграде. Женщина прекрасно рассказывала, звучали имена ее в основном еврейских подруг, но и русские имена тоже. И тут возник, может быть, даже как бы к этому ее подвели, вопрос о российском антисемитизме. Это каким-то образом было связано, по-моему, с послесталинским временем, но дочь Трауберга говорила шире, и здесь меня просто пробило от ее точных слов. Во-первых, она отвергла поголовный русский антисемитизм. Она сказала -- это только мысль, -- что "не пускали", "увольняли", "отвергали", слово "сажали", кажется, произнесено не было, -- что "хватали-то" скорее "иных", нежели обязательно ев-реев. В этом смысле проясняет мысль ее схватка с некоей собственной, милой, кстати, тогда девочкой, некоей Фиркой, которая кричала ей, как она ненавидит в подруге ее инаковость, ее зарубежные беретики, ее экстравагантность. Какая молодец женщина! Я думаю, что, несмотря на мое абсолютно русское -- а впрочем, кто чего знает, -- происхождение, я бы тоже оказался инаковым. Это очень важный момент. Видимо, эта дама преподавала в ЛГУ, потому что она тепло говорили о других, например о Федоре Абрамове, который тоже в ЛГУ преподавал.
Может быть, что-то происходит и во мне, Бердяев утверждал, что человек за жизнь несколько раз меняет мировоззрение. Не стал я юдофилом, как Горький, но кое-что из своей литературной жизни я всем простил: такая уж у нас медленная судьба. Вы-то, Марк, как никто, понимаете, что я имею в виду. Но вот что любопытно, отказывая мне в публикации "выбранных мест" из моего Дневника, "Наш современник" в своей внутренней рецензии -- я, довольно окказиональным способом, ее увидел, -- указал, что не в пример прежним годам еврейская тема в моем дневнике отошла, и даже...
Письмо Ваше, дорогой Марк, как и положено практикующему профессору, я раз-метил по пунктам. Вы как бы спрашиваете, я отвечаю. Особо своих мыслей у меня нет. Я полностью сосредоточился сейчас на романе, и пишу каждые два месяца, кроме дневников и другой необходимой писанины, и обязательного чтения, и обязательного театра, два-три печатных листа. Это немало. Надо бы наладить посылать Вам, как я давно хотел, каждый месяц дневник. Я даже не представляю, какую последнюю главу из "Кюстина" вы читали. Теперь я написал главу "Ленинград" и, конечно, ошибок там тьма. С некоторой оторопью жду верстку. Попутно -- не волнуйтесь, живу я достаточно комфортно, мне ничего не надо. Возражаю.
Совершенно замечательное по точности место в Вашем письме, место -- это "габардиновые лапсердаки". Поздравляю, запомнил, по возможности куда-нибудь вставлю, украду. И вот теперь -- с самого начала. Не хуже -- "Когда в 12 часов дня раздавался гудок, вверх поднятая рука разжималась, и молоток падал на палубу". Класс.
А в Израиле я был, впечатление хорошее, но мало, кажется, в томе дневников, который выпускался в Литинституте, что-то об этом есть. А вот пассаж о сыне, который стал "ортодоксальным евреем", мне напомнил виденное. Это сын знаменитых родителей Генриетты Яновской и Камы Гинкаса. Я видел один раз этого парня, уже давно, в кабинете матери-- с пейсами, с кепуром на затылке, в черном. Молодой парень, для которого, как мне показалось, все неверные. Ходят слухи, что и с родителями у него нет особой общности, ушел в исконное. Но об этом мне трудно рассуждать. В этом отношении Вы молодец -- я тоже стараюсь все понять и ничего не осуждать. Но Ваш другой пассаж -- "им не жалко своих детей и женщин" пронимает, впрочем, я здесь по "Эху" слышал и другую сторону -- нас согнали с земли, на которой мы жили тысячу лет.
Вот что в примечании к странице 121 книги В. Лакшина "Солженицын и колесо истории". Думаю, что это каким-то образом относится к тому, о чем мы с Вами пишем. Внутри я консерватор, а не либерал. Книжка замечательная, она только что вышла, и мне подарила жена Владимира Яковлевича, Светлана Лакшина-Кайдаш. Замечательная вдова. В свое время, кстати, эту книжку сняли с производства, как сказала мне Светлана Николаевна, по звонку из Троице-Лыково.
В статье "Наши плюралисты" он находит "трезвыми" следующие пожелания западных критиков правительства: "...ограничить вмешательство общественного мнения в дела правительства; усилить административную власть за счет парламентаризма; укрепить секретность государственных военных тайн; наказывать за пропаганду коммунизма; освободить полицию от чрезмерных законнических пут; облегчить судопроизводство, при явной виновности преступника, от гомерического адвокатского формализма; перестать твердить про права человека, а сделать упор на его обязанностях; воспитывать патриотическое сознание у молодежи; запретить порнографию; усилить сексуальный контроль; искоренить наркотики..."
Я против этого всего.
Книжка замечательная.
Теперь, собственно, о главном. Дорогой Марк, я тоже в своем возрасте думаю о чем-то завершающем. Возможно, этим станет книга о В. С., написанная от ее лица. Последнее время, понимая все мои переживания, В. С. говорила: "Бедный Есин!" Вот так и будет называться, Е. Б. Ж., эта книга".
Свободное копирование
