17 января, суббота. Наконец-то приехал долгожданный Витя, и жизнь сразу побежала. Сначала он съездил в гараж и забрал оттуда машину. Потом съездил, купил и занес на пятый этаж еще один книжный шкаф, потом мы съездили с ним на рынок и затоварились, имея в виду кризис, под самую завязку. Мясо и овощи на Теплостанском рынке чуть ли не вдвое дешевле. Всего продуктов привезли килограммов семьдесят, включая и двенадцать бутылок подсолнечного масла. Когда покупали бакалею, то продавец говорил, что уже с понедельника опять цены поднимутся, а три дня назад на 5 рублей повысили цены на сахар.
Пообедали вареной картошкой и копченой скумбрией, и сейчас он собирает книжный шкаф, а я сижу над компьютером. Неразговорчивый Витя, тем не менее, полон рассказов и про дорогу, и про попутчиков. Но главный и обративший мое внимание рассказ -- это про его односельчан. Деревня его довольно близко от Перми, и много ребят и девушек работали в городе. Теперь почти все вернулись, им сначала сократили оплату, а потом всех отправили в долгосрочный неоплачиваемый отпуск.
Утром дочитал книгу Соломона Волкова, оценка моя осталась прежней, но последняя часть, где писалось, так сказать, по пережитому, по горячим событиям, ввергла меня в некоторое недоумение. Здесь вдруг резко полезла национальная принадлежность, хотя и на прежних страницах Волков несколько раз, как бы объективно, но настойчиво подчеркивал, когда говорил о людях известных -- "из еврейской семьи", "еврейский юноша" и все в том же роде. В принципе, это понятно. Но, читая книгу, я вдруг почувствовал в ней некоторый недостаток русского воздуха. Единожды Михайло Ломоносов упомянут вкупе с Василием Тредиаковским и Александром Сумароковым, как поэт в описании Петербурга. Автору "бросается в глаза склонность... к параллелям с античными богами и героями". И абзацем выше: "Эти писатели идентифицируются с Петербургом, растворяются в нем. Если они и закуплены на корню, то сами так не думают". Второй раз великий русский соотечественник упоминается как один из зачинателей "имперской темы" в русской традиции. Меня удивило, что ни одного слова я не услышал, когда рассказ дошел до нашего времени, скажем, о Федоре Абрамове.
Уделяя огромное внимание року и модернизму в последние годы советской эпохи, тасуя привычные имена, уже вскользь, брезгливо, С. Волков отдает дань иным видениям мира. "Но среди ленинградской богемы существовало и другое, "русофильское" направление, исходившее в основном из эстетики и идеологии русского футуризма, в частности ран-него Маяковского, Хлебникова и Алексея Крученых... Последователи этого направления в современном Ленинграде начали со "славянофильских" демонстраций: разодетые в подпоясанные шнурками косоворотки и смазные сапоги, они в общественных местах демонстративно хлебали из общей миски деревянными ложками квас с накрошенными в него хлебом и луком, распевая при этом "панславянские" стихи Хлебникова". Да уж не пародия ли это?
Второй, отчасти расстроивший меня момент -- это форсированное неприятие чего бы то ни было советского. Здесь Волков, серьезный и эрудированный исследователь, прекрасный писатель, опускается вслед за Анатолием Собчаком до весьма сомнительных анекдотов.
"В Ленинграде одним из последних партийных руководителей длившей-ся с 1964 до 1982 года брежневской, как ее теперь стали официально именовать, "эпохи застоя" был находившийся на этом посту 13 лет догматичный и невежественный аппаратчик Григорий Романов, чья фамилия давала повод к многочисленным саркастическим параллелям с правившей Росси-ей более 300 лет династией Романовых. По Ленинграду широко ходила следующая шутка. Рабочий в продовольственном магазине, глядя на абсолютно пустые полки, начинает ругать вовсю Романова. Его немедленно арестовывают и требуют ответа: почему он порочит товарища Романова? "Да потому, -- отвечает рабочий, -- что Романовы Россией триста лет распоряжались, а продуктов не напасли на семьдесят".
Анекдот вполне в одесском духе и в духе современной элиты. А наша элита, как известно, готова на все. Не побрезговав вслед за А. Собчаком привести этот горький анекдот, -- я почти уверен, что экономический, в частности продуктовый коллапс, постигший страну во время перестройки и спровоцировавший политическое изменение режима, точно так же, как и "голод" в Петрограде в 1917-м, был "организован" заинтересованными силами -- Соломон Волков в качестве идеологической дефиниции приводит и эту грязь.
"Эту шутку вполне серьезно прокомментировал в своем жестком анализе истории советского правления бывший профессор экономического права и амбициозный политик Анатолий Собчак, выдвинувшийся в годы пере-стройки и гласности и ставший в 1990 году председателем городского Сове-та, а вскоре и мэром Ленинграда: "Семь десятилетий мы жили за счет эксплуатации того, что было накоплено народом и самой природой, и в коммунистическое будущее мы хотели въехать за счет инерции прошлого раз-вития. Мы последовательно промотали людские, социальные, природные и нравственные ресурсы нации. И все без исключения "успехи" коммунистической доктрины -- от победы над Гитлером до космических полетов, от балета до литературы -- все это взято из кармана прошлой российской истории".
Совершенно не умаляя многие достоинства книги, я все же думаю, что почти любой эмигрант, не по политической репрессии уехавший из страны, как, скажем, Солженицын, всегда понимает, что это почти акт предательства по отношению к родине, и в силу этого всегда стремится приписать "милой родине" еще и те страшные черты, которыми она, возможно, и не обладает. А спрашивается, где получил А. Собчак свою докторскую мантию и профессорскую шапочку?
Теперь волнения идут в Латвии. В Москве Медведев с Путиным созвали саммит заинтересованных государств, который вроде бы должен определить правила и условия газового транзита.
Свободное копирование
