7 декабря, воскресенье. Уже полгода, как умерла Валя. Открываю ли я входную дверь, смотрю в зеркало, мою посуду -- я все время думаю о ней. Сейчас время подвести первые предварительные итоги -- в моей жизни все сломалось, исчез главный и торжественный символ. Я убедился, что одной литературы мне мало, и разве не Валя была моей литературой
К часу дня поехал на Пятницкую в Дом радио -- Анатолий Макаров пригласил меня поучаствовать в какой-то его часовой передаче о литературе. Ехал специально по Ленинскому, потому что объявили, что в районе Храма Христа Спасителя дороги будут перекрыты. И опять думал о покойном Патриархе, который не забудет, может быть, и меня. На обратном пути, делая поворот под мостом, слева увидел огромную очередь, которая с Волхонки сворачивала на набережную, к Храму. Как внезапно приходит смерть, и как удивительно после нее перевоплощаются отдельные фрагменты в нашей памяти! На радио мы тоже вспомнили Патриарха, и я даже вспомнил 93-й, когда Патриарх все же не вышел, чтобы мирить сограждан. Но в этом, наверное, была Божья воля. Передо мной, в записи на пленку, говорил Никита Михалков, говорил очень хорошо, хотя мне неясно, почему только он всегда говорит за верующую интеллигенцию. Все же, по мнению Михалкова, именно Патриарху новое время обязано обретением веры.
Сама передача проходила хорошо, мы оба с Макаровым "плыли", все время выныривая из литературы в жизнь. Был какой-то подлый вопрос какого-то неудачника, который утверждал, что я его выгнал из института, потому что он ходил охранять Белый дом, но якобы формально выгнал за то, что у него что-то было не сдано. Он же вспомнил о каких-то сатанистах, которых я защищал и которые собирались громить православные храмы. Здесь он, наверное, имел в виду Мишу, сына Саши Науменко. И опять, все нечестно и подло. Вот тебе и подлость православного человека! Говорили в основном о литературе и жизни, о реалистическом и постмодернистском письме. Среди вопросов был один, видимо, от записной любительницы литературы, привыкшей получать разные премии. В качестве такой премии она получил с радиостанции "Культура" роман Ильичевского "Матисс", но не смогла его читать, скучно. В ответ я тоже поделился мнением мне тоже скучно, я тоже на половине пути бросил.
Все утро просматривал старые газеты и обратил внимание, сколько я пропускаю. В Самаре попытались убить областного судью; уже прошла премия "Большая книга". Сегодня об одном из лауреатов -- о Рустаме Рахматуллине -- говорила радиослушательница. В газете короткий список. Я его приведу чуть ниже, но подходя к радиостудии, Толя Макаров жаловался мне, что его, с его опытом, в свое время не поставили даже в длинный список.
Этот список на этот раз меня удивил в первую очередь и именем Павла Басинского, который как опытный критик мог бы знать свою цену. И именем Александра Ильичевского, который за год или два с тех пор, как он уже получил "Большую книгу", мог бы наконец и сообразить, что произошло это достаточно случайно; а на что надеялся, представляя вкусы своей же компании, Руслан Киреев Ну, Людмила Сараскина, предположим, была под прикрытием имени Солженицына.
Газета с восторгом упомянула не только фамилии победителей, но и с придыханием -- деньги, которые они получили: Владимир Маканин -- 3 миллиона рублей, Людмила Сараскина -- 1,5 миллиона рублей и Рустам Рахматуллин, кажется, подлинный победитель, -- миллион рублей.
Вечером был в "Табакерке". Несколько дней назад позвонил Константин Богомолов и пригласил на новый спектакль "Старший сын". Хотя, конечно, многовато два выхода за один день, но согласился, от "Табакерки" не отказываются. В качестве спутника позвал Лёню Колпакова, который и всех знает, и судит всегда здраво. Мой интерес к спектаклю и работе К. Богомолова подогревался еще и некоторыми отдаленными о нем суждениями. Когда еще весной говорили во время присуждения ему Премии Москвы о его последней работе в Театре Гоголя, спектакле по "Театральному роману" М. Булгакова, то были голоса, что последние его работы не так хороши, как желали бы критики, и поэтому премию лучше бы ему не давать. Тогда я в серьезной дискуссии настоял на своем и сейчас с радостью убедился, что дали премию и человеку талантливому, и растущему. Получился ли спектакль целиком Сразу для меня вылезли некоторые не вполне прописанные места и общий, довольно механический и условный ход. И тем не менее в финале зрители хлопали минут двадцать, не покидая своих мест. В общем, спектакль и состоялся, и не рядовой, и очень профессиональный. Находок, требовавших серьезного обдумывания, -- масса. Хороши и декорации, и замечательно подобранная музыка. Играют, т.е. все разведено и разделано, актерами очень интересно. Запомнились Андрей Фомин, находка Е. Миронова в роли Васеньки, Нина -- Яна Сексте, да и другие актеры, но главным для меня все же был Юрий Чурсин, которому два года назад в Гатчине присудили приз за лучшую мужскую роль. Слава богу, я тогда не ошибся, неторопливо, на полутонах парень развертывал роль и, мне показалось, очень неординарно. У Чурсина вдобавок ко всему очень специфическая внешность, которую ему пришлось преодолевать.
Пока ехал на метро в театр, и пока ехал обратно, с интересом читал выписки в "Новом мире" из дневников Чуковской о Солженицыне. Кое-что наметил, чтобы выписать в дневник.
"Это удивительный человек гигантской воли и силы, строящий свою жизнь, как он хочет, непреклонно, -- и этим, разумеется, тяжелый, трудный для всех окружающих. Восхищаешься им, завидуешь ему -- но я, старый человек, не могу не заметить, что он, осуществляя свою великую миссию, не глядит на людей, стоящих рядом, не хочет видеть их миссий, их бед, потому что живет по расписанию. Когда все расписано в дне до минуты -- откуда же взять мгновение, чтобы взглянуть на соседа.
И из-за его героической фигуры, из-за его прекрасного, мужественного лица глядят на меня другие лица -- Туся, Фрида -- люди, не успевшие осуществить себя ни в искусстве, ни в жизни, потому что всегда, каждую минуту, готовы были расслышать другого, отозваться на его боль. А Солженицын, такой демократический, живущий на столько-то копеек в день, отказывающий себе во всем, чтобы остаться независимым, Солженицын, по рассказу одного очевидца, ответил своей старой тетушке (которую он пестует) на ее восклицание, что вот, мол, достала валенки:
-- Не надо... Валенки -- это за обедом...
Верно, в эту минуту он обдумывал главу".
Свободное копирование
