12 ноября, среда. Был в "Терре". Взял верстку.
13 ноября, четверг. Настолько некогда, что дневник уже не пишу, только некоторые обрывки. Утром сразу же продолжил чтение нашей переписки с Марком. Это одна из самых интересных книг, которые я читал. Вот она -- магия правды! Около одиннадцати позвонил Сережа Каргашин. Еще раньше он ангажировал меня на выступление 5 декабря на вручение премии "России верные сыны". Вот тебе и иллюстрация к кризису. В этом году этой премии не будет. Виктор Степанович Столповских, предприниматель и банкир, который тянул на своих банковских плечах всю финансовую тяжесть, не могу сказать, разорился, но в таких затруднениях, что премию, которая его стараниями существовала восемь лет, финансировать не сможет. Сережа тут же сказал, что попытался мероприятие как-то спасти и позвонил Володе Еременко, одному из боссов "Справедливой России". Его слова: "Помочь не можем, положение так сложно, что и зарплату партийца платить не из чего".
Со вчерашнего вечера, с перерывами, до глубокой ночи читал книгу нашей с Марком переписки. В принципе, интересная книга, по крайней мере, все собралось. Об этом завтра утром и напишу Марку. Чуть он, конечно, перебарщивает в своих просторах о литературе и чуть многовато подсобрал. Читая книгу еще летом, Сидоров кое-что почеркал, в частности, письма С.П. к Марку и некоторые повторы. Но после размышлений я кое-что оставил -- не надо уминать документальный фон, здесь и повторы играют свою роль. Я просто начал пока выбрасывать кое-какие оценки Марка моей мудрости, но этого немало, выкорчую ли все.
К четырем поехал в "Литературную учебу", где состоялось заседание жюри Горьковской премии. Скворцов, Варламов, Миша Попов, я и некто Николай Константинович, представлявший "Фонд развития русского языка" и Людмилу Алексеевну Путину. Я довольно хорошо подготовился, и поэтому заседание прошло быстро: проза -- В. Орлов "Камергерский переулок"; история России -- А.А. Васькин "От Волхонки до Знаменки"; условно говоря, литературная философия -- В.Я. Курбатов, поэзия -- К.Я. Ваншенкин, критика -- Алиса Ганиева. Здесь голосовали, остальное -- консенсусом. Список был небольшой, но, в принципе, только в прозе были возможны варианты. Здесь еще были Кураев с новым романом про надоевшую действительность, очеркист Борис Черных с сельской темой, Надежда Горлова с книгой "Покрывало Ребекки", профессорский роман Ал. Грякалова "Раненый ангел. Роман-охота в четырех фигурах". Названия часто говорят за себя. Я разделил всю прозу на два течения: бесстилевая литература и постмодернистская. Орлов в эти списки не входил. При этом пришлось соотносить будущего лауреата с фигурой самого Горького. Некоторый спор вызвала фигура Алисы, но за этим я скорее увидел стремление высвободить место по номинации проза для кого-то из своих любимцев.
Вечером попал с помощью Юрия Ивановича Бундина на спектакль по роману Василия Гроссмана. Спектакль был в Малом театре. Я бы не сказал, что была вся театральная тусовка, как должно было быть. Режиссера такой силы и проработки в Москве нет, за исключением, может быть, Константина Райкина. Отчаянно завидуют, да, говорят, и в Питере у театра нет настоящей поддержки от властей. Додин признан как театральный лидер в Европе, а этим ни один московский театр похвастаться не может. Кроме дисциплины и точности актерской проработки у него оказалась еще и точность социальных и политических акцентов. Хотя, хотя... Я вспомнил реплику Гриши Заславского о том, что он не любит, когда евреи говорят о еврейских страданиях. Гриша дальше говорил, что в спектакле концентрационный лагерь фашистов показан, так же как и русские лагеря. И надо сказать, что сделано это с удивительной выразительностью. Даже одни и те же песни поют. Сначала мне показалось, что спектакль достаточно русофобский, с русскими, которые исключительно и по преимуществу идиоты и мелкая шваль. Интересно, что в переполненном театре было очень немного людей, представляющих еврейскую интеллигенцию. В обычное время на подобный спектакль слетались все. В конце вдруг появилась сцена глубокого и еврейского конформизма и приспособленчества. Тот самый образцовый Штрум после разговора со Сталиным вдруг подписал все письма и подружился со своими лютыми недругами. И это грандиозная, последняя в спектакле сцена... У Льва Додина, к которому раньше я относился очень настороженно, есть одно -- я вольно интерполирую спектакль на все, поставленное этим мастером, не московское качество: здесь, в зале надо думать и думать. Удовольствие невероятное.
Свободное копирование
