24 сентября, среда. Началась двухдневная конференция англистов. Открывал ее Миша, кроме него, ни один из многочисленных наших проректоров не явился, в том числе и проректор по науке. Я выступал с докладом "Писатель как читатель" первым. По совету С.П. взял за основу свое эссе в "Независимой газете" о еде -- "Пир побежденных", добавил сюда несколько любимых мною цитат из Фаулза и цитаты из "Кюстина". Здесь две темы: чтение дополняет замысел писателя и чтение является необходимым компонентом работы писателя, потому что из него может вырасти новая работа. Но все не так просто.
Что касается моего обращения к Дж. Фаулзу в начале конференции, это и просьба о снисхождении для писателя-профессора, осмелившегося что-то рассказывать о литературе перед аудиторией профессиональных говорунов, и определенный экивок в сторону моих собственных коллег по институту, которые у нас "еще и все писатели".
"У меня давно сформировалось убеждение, что отсутствие памяти (справочной, энциклопедической, какой обладают хорошие преподаватели) есть величайшее благо для создателя художественных произведений, одна из самых существенных причин, почему из высокоинтеллектуальных университетских преподавателей да и из ученых редко получаются приличные писатели". Но ведь писатель, как я неоднократно говорил, это не член Союза писателей, а нечто другое.
Другая цитата -- это как бы представление аудитории. Я, в принципе, хотя и без мировой славы, но точно такой же: "У меня совершенно нет памяти на романы, я не помню их сюжетов, идей, персонажей. Я не мог бы даже с достаточной точностью реконструировать в памяти и свои собственные, если бы пришлось это делать. Думаю, что читаю так же, как пишу. Я очень напряженно проживаю непосредственный "сейчасный" опыт, но когда это заканчивается, все очень быстро исчезает из виду".
Цитаты из Фаулза, естественно, были посланы и нашим институтским англистам с кафедры зарубежной литературы. Кстати, все они блистательно отсутствовали. Многоходовка.
Размышления Кюстина, которые я приводил, когда принялся рассказывать о новом романе, как бы целиком составленном из импульсов чтения, очень оживили зал своей актуальностью, и пришлые англисты закивали, соглашаясь с писателем, головами:
"В России правительство над всем господствует и ничего не животворит".
"...здесь все шпионят, пусть даже по-любительски и безвозмездно".
"История составляет в России часть казенного имущества".
"В России единственный дозволенный шум суть крики восхищения".
"В России вас на каждом шагу поражают последствия непродуманного подражательства".
"Изможденный цвет лица солдат, проходящих мимо по улице, живо рисует мне воровство чиновников, которые обязаны снабжать армию продовольствием".
"Драмы здесь разыгрываются в действительной жизни, на сцене же идут одни водевили, нисколько никого не пугающие..."
Вроде бы, в целом, получилось, я лично рад. Не обошелся я и без некоторого разбоя. В частности, одну цитату о "таинственности" я произнес, вплетя в нее обращение к Мише Стояновскому, хотя вся она -- послание нынешней институтской администрации.
"В России повсюду властвует секрет -- административный, политический, общественный; скрытность, полезная и бесполезная, умолчание об излишнем ради того, чтобы умолчать о необходимом, -- таковы неизбежные плоды истинного характера этих людей, упроченного воздействием здешнего образа правления".
После конференции ездил к Мурашковскому, у него могут возникнуть трудности с лицензированием, просил совет.
Свободное копирование
