12 августа, вторник. Утром, еще не вставая, прочел статью Аллы Николаевны Латыниной о дневниках Тарковского, которые сравнительно недавно появились у нас. Я уже цитировал прежде их в своем дневнике по тем публикациям, которые прошли по газетам. А.Н., кстати, говорит, насколько конъюнктурны могут быть цитаты, выдавленные из дневников. Весь пафос статьи в следующем: не судить большого художника по "вырванным" местам, только совокупность многих черт дает духовный портрет. В связи с этим с грустью думаю о том, что же пишу я сам Если действительно дневники, то ведь с оглядкой на быструю публикацию, не резко. Но какие это дневники, когда здесь нет моего внутреннего мира, нет искренности моей личной жизни. Я иногда думаю, а есть ли у меня эта самая внутренняя духовная жизнь. Я только фиксирую встреченное и увлекшее меня в профессии и в культурной жизни. Может быть, я вообще могу обходиться безо всего этого, а так сказать, живу по видимой интеллигентной экспоненте
Цхинвали -- теперь этот город, чтобы скрыть хоть какую-то его когда-то грузинскую принадлежность, называют уже Цхинвалом; итак, этот самый Цхинвал полностью сожжен и полностью освобожден. Вчера грузины -- все по сообщению наших СМИ -- взорвали каналы или водные сооружения и попытались подтопить отдельные районы, т.е. выкурить из подвалов остававшихся там жителей. Наши миротворцы стреляют по вершинам, на которых скопились грузины, из своих тяжелых миротворческих пушек. Свидетельства очевидцев, которых показывают по телевидению, ужасны. Американский корреспондент рассказывает: после того как убили двух его коллег, какой-то грузин в камуфляже хотел зарезать его как овцу, ножом по горлу, но несчастного отбил русский майор. Я впервые на очень ясных и даже репортажных примерах понял, что такое геноцид.
Особый разговор -- наша пресса. Будто на этот раз, в отличие от Чеченской кампании, она твердо знает, кто ее хозяин. Вначале, еще пару дней назад, будто бы пресса раскачивалась или не решалась на этот раз не быть "либеральной" на западный манер. Тем временем на Западе возникло собственное разумение. Вслед за нашим красноречием в Совете Безопасности что-то поменялось и в европейских СМИ. Даже наши отъявленные либералы вдруг превратились в патриотов: проняло или поняли Отъявленную суету проявляет Саркози. С антироссийской риторикой выступили Польша и бывшая наша Прибалтика. Или вспомнили басню И.А. Крылова, или матушку Екатерину и маршала Шейнина
Днем разговаривал по телефону с Максимом: идея ежемесячного сетевого журнала, в котором я смог бы выставлять месяц за месяцем свои дневники, рухнула. А вечером Максим приезжал, чтобы взять у меня интервью для "Литературной учебы". Кажется, этот журнал, у которого тысяча экземпляров тиража, перестраивается, вербует себе в редакцию молодежь. Кроме Максима, который там теперь зам. главного, там еще сотрудничают и Алиса, и Сережа Арутюнов. После Максима пришел сосед Анатолий, что-то с ним покушали и смотрели телевизор. Всё Осетия, и теперь уже новый аспект: русские готовят носильные вещи, посылают продукты, сдают кровь. Вот здесь Анатолий и сказал замечательную фразу: как хороши русские в несчастье и сочувствии!
Вечером все же сел и написал текст о Наталье Бессмертновой вместо того, который был написан сразу после ее внезапной смерти и потерялся в компьютере. Вместе с текстом завтра отошлю Саше Колесникову на проверку и словник.
"Вот и Наталья Бессмертнова ушла в идеальный мир, которому верно служила всю жизнь. Но смерть, владеющая всем, властна ли над воспоминаниями Мы ведь плачем не только над чужой судьбой, но и по озарениям, которые посетили нас во время просторной молодости. Что в памяти Да разве в театр мы ходим за тем, чтобы "следить за текстом", который знаем наизусть, даже балетный. Суть искусства -- это неожиданность не приема, а человеческого переживания. Совсем недавно, кажется, сидели рядом в Кремлевском дворце на безукоризненном спектакле Юрия Григоровича. И тогда же я вспомнил другой вечер.
Как всегда, великое в жизни происходит внезапно и случайно. Но тот, очень давний вечер я запомнил очень точно и хорошо, хотя бы потому, что это было первого сентября. В Большом давали "Жизель", и как никогда барышники не просто продавали билеты, отдавали их за собственную цену. О замене узнали уже перед самым спектаклем. Вместо известной и уверенной балерины объявили Наталью Бессмертную и нового партнера Михаила Лавровского. Что же тогда наэлектризовало зал
Дело обычное, вольный принц со своим луком или арбалетом и слугой, подружки сельской девушки, хороводы, внезапно вспыхнувшая влюбленность. Да, пожалуй, видел я это уже несколько раз. Но я еще ни разу не видел, чтобы в балете говорили. Собственно, тогда и произошло некоторое прозрение этой формы искусства. Они говорили оба, не раскрывая ртов о любви, о своей верности друг другу, и каждый жест балерины и танцовщицы в моем сознании, так же как и в сознании всего зала, превращался в слова. Эти слова не умещались в обычный текст и давали мне какое-то новое знание и представление о жизни. Искусство талантливых людей, дух их воли всегда полнее выражения и формы.
Мы сидели рядом в Кремлевском дворце на, как всегда, безукоризненном, спектакле Григоровича, и, робея, я иногда спрашивал у знаменитой балерины о какой-нибудь артистке или артисте. Также шепотом она мне отвечала. Тогда же в сознании по какой-то неведомой ассоциации возникли стихи Пушкина: "Она была нетороплива, не холодна, не говорлива, без взора наглого для всех, без притязанья на успех, без этих маленьких ужимок, без подражательных затей, все тихо, просто было в ней...". Такой она мне и запомнилась".
Свободное копирование
