2 августа, суббота. Часов в девять взялся за публикацию из архива Неи Зоркой. Маша, ее дочь, подарила мне два журнала "Искусство кино", где напечатаны ее воспоминания о работе над фильмом о Блоке, о поездке в Шахматово в дни блоковского юбилея и два материала, писанные в свое время наверняка в стол об аэропортовской публике. Один из них я читал раньше в машинописи, но все вместе произвели на меня огромное впечатление. И дело даже не в том, что она почти так же резко относится к тому отряду бывшей советской интеллигенции, которую я так не люблю за ее ложное избранничество, хвастовство, эгоизм и нелюбовь к народу, о котором она и пишет. Невероятное впечатление произвела вставшая над этими страницами сама личность автора. Я уже не говорю о чистоте каждой фразы, образованности и чисто писательской эрудиции, которая не снилась большинству нашей элиты. Вот тебе и "либеральная" интеллигенция! Вот тебе и еврейская интеллигенция, которая, конечно, считала Нею Марковну за свою! Какая внутренняя честь и преданность той родине, где она родилась, и даже идеям той партии, которая от нее отказалась. Здесь много неожиданного и никогда ранее не встречавшегося: довоенное время, дети Коминтерна, даже рассказ о Хо Ши Мине, война, подруги, молодые американцы и англичане в Москве. Это тот же замес, что и покойная В.С., но другие обстоятельства и другой толчок среды в детстве и юности. Не могу не утерпеть, чтобы не процитировать те места, которые почти заглушили мою рефлексию о некоторой несправедливости по поводу того, что последнее время пишу сам. А не слишком ли клюю своих коллег, а не слишком ли сейчас в "Кюстине" нападаю на время. Но разве я могу не нападать, если люблю отечество
"Не хотелось бы мне здесь, на этих страницах, возвращаться к этой модели, которую я пыталась сконструировать в цикле "У нас на Аэропорте" (в "Душевном Аэропорте" и др.). Напомню лишь, что Аэропорт -- понятие не географическое, а социально-психологическое, условное определение некоей обширной страты художественной или околохудожественной интеллигенции, обладающей своим, абсолютно сложившимся коллективным самосознанием, системой клишированных понятий, представлений, оценок, вкусов и пристрастий, самодовольством избранничества и одновременно комплексом гонимости, тщеславием, уязвленностью, агрессивностью, высокомерием и переходящим все стратовые границы презрением к "не своим", "чужим", "неписательским". Хотя "душевный Аэропорт" существует не только в Москве (например, в Ленинграде он обширен), литфондовское скопление у метро "Аэропорт" (около десяти домов, поликлиника, ателье, сама администрация Литфонда и т.д.), естественно, дает психологический тип аэропортовца в наиболее чистом виде. В феномене Аэропорта особенно любопытны две проблемы: взаимоотношения с властью и с народом (под народом подразумевается здесь все, что не страна Литфонда, за исключением отдельных престижно-референтных групп и индивидуумов). Первая пара "Аэропорт -- власть" демонстрирует пример болезненной, почти параноидальной раздвоенности. С одной стороны -- искренняя ненависть, чувство подлинной классовой вражды; первый тост за столом -- "чтоб они сдохли!" И одновременно -- жгучий интерес к быту "их", подсчеты всяких льгот и буфетов, постоянная уязвленность, что его недооценили, недонаградили, недоприветили те самые, за чью смерть он только что чокался в компании "своих" на аэропортовской кухне. Отношение Аэропорта к народу, напротив, совершенно четко и однозначно: аэропортовец ненавидит народ".
Здесь хотелось бы прервать эту длинную, но такую выпуклую и точную мысль, превращенную мною в цитату, но она все продолжается в таких же жгучих и важных подробностях: "В этом пункте он окончательно порвал с традицией русской леводемократической интеллигенции, будучи наследником таких ее свойств, как атеизм, кастовость, эклектичность мировоззрения, маргинальный статус, вечное недовольство всем и вся, кроме своей бесценной личности".
Ефим Лямпорт, пожалуй, прав, когда пишет, что я реферирую так же быстро и полно, как целое информационное агентство.
Свободное копирование
