27 июня, пятница. Вчера чуть ли не до двух часов ночи смотрел матч полуфинала чемпионата Европы между нашей сборной и сборной Испании. Не удивился, что на трибунах сидели король и королева Испании. Они-то верили в победу своих футболистов. К счастью, Медведев не приехал. Наши начали весьма размашисто, но испанцы в самом начале турнира уже выигрывали у них со счетом 4:1. И на этот раз, несмотря на проливной дождь, испанцы как муравьи упорно и быстро, избегая каких-либо эффектов, неумолимо нависали на наших воротах и, в отличие от наших эффектных хлопцев, били и били по ним, пока в самом конце второго тайма, измотав нашу защиту и наше нападение, не вмазали нам три гола в ответ на наш робкий одинокий, как верстовой столб, гол. Несмотря на такой конфуз, наши комментаторы продолжали трубить победные кличи, уверяя, что и это поражение -- наша победа. За двадцать последних лет мы не добивались таких успехов -- став третьими или четвертыми в розыгрыше европейского первенства. Ура! Россия не на последнем месте!
День оказался очень тяжелым и даже тяжелее, чем я предполагал. Сначала аттестовали мой семинар, и все неожиданно прошло быстро, хотя у меня тоже студентов где-то под тридцать. Не аттестовали только троих или четверых, к моему удивлению, мои красавчики и красавицы довольно хорошо и упорно учатся. К аттестации я был хорошо готов и, в отличие от прошлых лет, подготовил не только характеристики, но и своеобразные студенческие самоотчеты. После небольшого перерыва пошли студенты И.И. Ростовцевой. Всех я просил прочесть по одному стихотворению. На мой взгляд, со стихами были лишь пять человек, у остальных некое плетение мук и чувств. Потом вручали дипломы заочникам, я был такой измученный, что даже не взялся выступать.
Собственно, весь день я нацелил и рассчитал так, чтобы к семи часам попасть на прием к врачу-эндокринологу по поводу сахара в крови. В поликлинике на бывшей улице Рылеева почти никого нет, довольно милая молодая врачиха. Но случилось то, что, видимо, часто случается в нашей прекрасной медицине -- тот анализ, ради которого я две недели назад рано утром вставал и ехал на метро в поликлинику, потеряли. Поэтому ни о диагнозе, ни о каком-то лечении речи пока не шло. Надо будет заново сдавать кровь и попытаться разыскивать старый анализ, потому что он дорогой. Зато с врачом мы немножко поговорили. Я не должен налегать на виноград. Поговорили и насчет футбола. Здесь точки зрения совпали. Новое оказалось о болельщиках, которых нынче называют фанатами. Вернее, даже не о них, а о пиве, которое они пьют в Москве. Оказалось, что большая часть пива, которое продается в России, поступает к нам в виде порошка, который потом разводится и "доводится" до кондиции. Оказалось также, что именно пиво, а не водка и вино, наиболее тяжело действует на печень. И пиво, хоть и не качественное, так понравилось москвичам, что в городе уже открыто два вытрезвителя для детей, и сейчас есть нужда открыть еще одно подобное детское заведение.
Пока ждал приема и пока ехал в метро, опять в "Новом мире" читал все те же дневники бывшего редактора "Нового мира" Вячеслава Полонского. Здесь много и того, но на другом временном отрезке, о чем пишу я -- о неожиданном характере писателя. Как всегда, не могу, чтобы не выписать. Но начинаю с редкого портрета классика.
30.IX.31. Заходил Мандельштам. Постарел, лысеет, седеет, небрит. Нищ, голоден, оборван. Взвинчен, как всегда, как-то неврастенически взвихривается в разговоре, вскакивает, точно ужаленный, яростно жестикулирует, трагически подвывает. Самомнение -- необычайное, говорит о себе как о единственном или, во всяком случае, исключительном явлении. То, что его не печатают, он не понимает как несоответствие его поэзии требованиям времени. Объясняет тысячью различных причин: господством бездарности, халтуры, гонением на него и т. п. Требует, чтобы его печатали, требует денег, настойчиво, назойливо, намекая на возможность трагической развязки. В нем, конечно, чувствуется трагедия: человек с огромным поэтическим дарованием, с большой культурой -- он чужд нашему времени и ничего не может ему дать. Он в своем мире -- отчасти прошлого, рафинированных, эстетских переживаний, глубоко индивидуальных, узких, хотя и глубоких, -- но ни с какой стороны не совпадающих с духом времени, с характером настроений, царящих в журналах. Поэтому он со своими классическими, но холодными стихами -- чужак. И налет упадочности на них, конечно, велик. Что с ним делать Грязен, оборван, готовый каждую минуту удариться в истерику, подозревающий всякого в желании его унизить, оскорбить, -- у него нечто вроде мании, -- тяжело с ним встречаться и разговаривать. Тем более что помочь ему трудно. Я дал ему аванс -- рублей шестьсот -- под прозу. Написал два листа -- требует еще, так как не может продолжать.
Какой замечательный и точный портрет! Какой портрет времени!
Свободное копирование
