31 мая, суббота. Опять приходится к В.С. отправлять Виктора, тем более что взять ее сегодня домой невозможно: Татьяна Витальевна меня предупредила, что делать этого пока не стоит. Отправил Виктора, а мне к одиннадцати часам придется с Лёшей идти к Элле Ивановне. Я думаю, что если бы что-то подобное случилось с Лёшей в его Карагае, то он мог бы просто умереть. Способ лечения стоматологии там очень прост: без возни выдирают зуб. В двадцать два года у Лёши нет уже четырех. Что я буду делать, когда уедет Витя В этом году у меня уже меньше сил и энергии, это в прошлом летом я смог выдержать ездить к В.С. ежедневно.
Пока Лёша сидел в зубоврачебном кресле и подвергался манипуляциям: ему снова высверлили зуб, разрезали десну, удалили старые корни, приказали продолжать пить антибиотики и явиться в понедельник, я пошел на почту и получил большой пакет. На автобусной остановке раскрыл -- Марк Авербух, письмо и первый предварительный макет той книги, о которой он мне писал. Уже дома, когда мы пришли с Лёшей и ждали Виктора, я довольно внимательно посмотрел и буквально обомлел, какое эта эпистолярия, собранная вместе, производит впечатление. Мне захотелось тут же написать Марку, какой он молодец, как мудро все расположил, как замечательно оформил, как почувствовал нашу с ним общую тему и выдавил все это на простор. Я с моим чувством недооценки себя никогда не предполагал, что эти наши письма, почти деловая и почти дружеская переписка, способны так укрупниться и стать чуть ли не образцом современного диалога очень разных людей. Что объединяет? Со мною ясно до печенок. Я, в принципе, одинок, как комета в ледяном космосе, исход жизни, нет ни детей, уже собственно нет и жены, а только тени и воспоминания о былом, реющие над старой и больной до молчания женщиной, собственное здоровье почти истончено, опять лежу в бронхите и соплях, признания в литературе, по сути, то есть признания совершенно официального, публично-правительственного, какое, скажем, имеют другие литераторы, пишущие много мельче и стилистически жиже, чем я, тоже нет. Одна привязанность к литературе, мой единственный шанс. У Марка, как у многих русских евреев, патологическая любовь к русской литературе, дающая возможность жить настоящей духовной жизнью. Это уже стало бесспорно, что у русских писателей больше читателей "там", нежели "здесь". Здесь мы заняты другим.
Дай теперь только Бог -- и наш русский, и их Бог еврейский, --чтобы книга вышла. Кто же думал, что из собрания торопливой и полуделовой переписки может получиться и факт жизни, и факт литературы. Причем, присылая эти материалы, Марк, видимо, смутно представил, что книга может быть и улучшена. Остались лакуны -- значит, их надо заполнить. Собственно, сам Марк об этом очень точно говорит.
6 мая 2008 Филадельфия
Дорогой Сергей Николаевич!
Посылаю бумажную копию и диск нашей переписки 2003-2008. Несколько пояснений.
К сожалению, я не могу найти первое, на официальном бланке, письмо Литинститута от 28 января 2004 года. Может быть, оно сохранено среди Ваших бумаг или еще где-то.
В переписке 2005-2007 годов в фигурных скобках { } помещены отрывки из Дневников, имеющие отношение к текстам писем. Я их взял из интернетовской библиотеки Максима Мошкова. Но там нет Дневников за 2004 год, а в "НС" Ваши записи за тот год настолько обглоданы, что целые куски жизни выглядят, как будто бы по временам автор впадал в гибернацию, а это, конечно же, "не так, ребята". Да Вы и сами на это сетовали. В Дневниках за 2005 год в библиотеке Мошкова не помещены записи после 15 сентября 2005 года. Поэтому часть относящихся к переписке записей не входит в посылаемый сейчас текст.
Если Вы пришлете электронной почтой устаканенные записи за весь 2004 год и за ноябрь 2005 года, то можно будет это дополнить. Записи из Дневников со второй половины 2007 года также отсутствуют. В своих письмах я подкорректировал 2-3 явных ляпа и несколько непринципиальных несуразностей. К Вашим письмам я, разумеется, не прикасался.
Титул "Случайная закономерность", согласен с Вами, не из лучших. Главным образом оттого, что уж больно клиширован. Я к нему пришел, т.к. в ряде писем и в Дневниковых записях это образное двусловие упомянуто не однажды и несет некую символику. Но моя фантазия дальше поисков в этой же окрестности не идет: случайность как закономерность или неслучайная закономерность. С любым из Ваших предложений соглашусь без дискуссий.
Сложнее со второй строкой. Очередность алфавита в данном случае для меня не закон, уж больно негармоничен порядок обратного расположения. Да и то сказать, в некоторых странах читают справа налево.
Пока закончу на этой шутливой ноте. Надеюсь на продолжение разговора.
Обнимаю,
Ваш Марк
Естественно, все материалы, о которых Марк пишет, я немедленно ему отправлю. И думаю, что он прав в отношении всех пунктов, по поводу которых или я, или он поднимали вопрос. В конце концов, это его книга, и ему виднее. Я только про себя замечу, что есть два человека, которые даже, может быть, не из любви ко мне, а из-за понимания и любви к тому, что я делаю, принесли моему имени и моей литературе -- впервые так говорю о себе -- столько добра. Это совершенно случайно встретившаяся мне на пути, вернее, единожды побывавшая на моей лекции и потом прочитавшая меня Вера Константиновна Харченко -- и вот теперь Марк. Отношение ко мне я всегда мерил отношением к тому, что я пишу и делаю.
Распечатав и осмыслив все, присланное Марком, я сразу полез в Интернет, потому что вечером вчера написал ему письмо, в котором выразил сомнение, получил ли он мою последнюю записку. Захотел мое беспокойство как бы вернуть обратно. А в почте: и записка-ответ от Марка, и большое письмо от Толи Ливри.
У Анатолия те же проблемы, что и у меня: тот же завистливый или равнодушный паноптикум вокруг. Он очень точно пишет о тех недругах, которых мы уже коснулись, образно и старомодно говоря, пером. Те все еще по-прежнему огнедышат и злобствуют, не понимая, что для писателя они уже давно не жертва. Анатолий, видимо, следит за моими публикациями и даже врагами и занятно называет всех их "бестиарием". "Твари, населяющие его, должны понять, что однажды описавшие, например, тех же коллег, литератор переходит к другому "зоопарку". Его, Анатолия личный бестиарий -- это парижские слависты, как правило, выходцы из печальной России. Слависты с русскими корнями социальных или политических неудачников. Это особая и очень зловонная порода. В письме есть и другие замечательные пассажи, но кроме них еще и чудное размышление о горьковском герое. Поразительно, Анатолий недавно перечитал роман, а я как раз после "прогляда" в университете собираюсь сделать это основательно.
Обращаясь к коллегам-славистам, Анатолий очень интересно пишет:
Да и зачем, спрашивается, зацикливаться на университете Тот же самый драгоценный писателям материал -- эту своебразную смесь наглости и глупости, называемую "пошлостью", -- с успехом можно сыскать у лавочников, политиков, шпионов... Аристофан находил ее у Сократа, Моррас -- у Блюма, Горький -- у Самгина (недавно, кстати, перечитывая роман, пришло в голову: а что если эта претенциозно-самоуверенная "Сам<ость>"первого слога заменяет Андр<о>", что, быть может, объясняет греческие истоки второго слога фамилии героя
По Вашим публикациям я понял, что и у Вас имеется свой бестиарий.
К вечеру, когда вернулся Витя, ребята уговорили уехать с ними на дачу. Завтра к В.С. обещала сходить Алла.
Свободное копирование
