4 апреля, пятница. Уезжаю за зарплатой и чтобы передать Л.И. Скворцову "Твербуль", который будет обсуждаться в Союзе в малом зале одиннадцатого числа, но перед этим не могу не внести в дневник занятный эпизод. Очень рано я поскакал в магазин купить кое-что для передачи в больницу. Когда возвращался, встретил Ашота. Невольно сразу же завели разговор об институте. Меня очень интересует и в мои семьдесят два года, при огромном количестве общественных нагрузок, вопрос об ордене, который по всем параметрам мне должны были бы дать. Это сразу решает и кое-
какие мои пенсионные вопросы, если я уйду из института. Ашот очень интересно говорил, как он сказал ректору о том, что меня пора выдвинуть, на что Тарасов улыбнулся своей загадочной улыбкой и сразу же спросил: "А что мне дадут" Ашот объяснил ему, что ему при всем прочем надо ждать еще два года, потому что есть определенный порядок, и он только год как получил звание заслуженного деятеля науки. В общем, меня Тарасов представлять к награде не хочет. Это, конечно, его ревнивое право. И дело не в том, что ты мне -- я тебе, а в том, что все-таки я его выдвигал на звание, я предлагал его на должность ректора. Ладно, обойдусь, меня, как мы с Ашотом и предполагали, выдвинет Союз книголюбов.
Я только опять делаю бутерброды, варю и складываю в термос пельмени -- к В.С. едет Витя. Я еду сначала в институт, где получаю зарплату, а потом сдавать статью в "Литературку". По дороге я еще успевают вписать в готовый текст один абзац. Лёня с присущим ему профессионализмом быстро читает статью, все в порядке, теперь все будут думать, чем ее иллюстрировать. Вислова, который тоже должен прочесть мою статью, нет в редакции, он ушел на просмотр очередной "Маски", но тут появляется, по слухам именно сегодня легший в госпиталь, Юра Поляков. Среди прочего, мы говорим с ним и о только что состоявшемся бюро международного Литфонда. К всеобщему удивлению только я не удивился, потому что знаю это комсомольское племя, -- за проворовавшегося по газетным статьям Ивана Переверзина заступился, естественно, бросив своего дружка Ф.Ф. Кузнецова, совесть русской литературы Г.Н. Ганичев. У нас возникают догадки денежного свойства, чем это вызвано. У меня, как всегда вопрос: почему так не чисты на руку писатели Как удивительно работает и Литфонд, и сам якутский самородок Ваня Переверзин: они все время что-либо продают. Куда ты подевалась, нажитая за десятилетия писательская собственность Куда подевался, например, типографско-редакционный комплекс "Литературной газеты" Хороши продажи тем, что кроме явно официальной заниженной цены продавец получает еще и разницу наличными. Боюсь, что не только бывший директор Головчанский, но и Ганичев об этом знают.
В институте меня ждал новый сюрприз. Но сначала вторую половину дописанной наконец-то статьи о двух премьерах.
В своей просторной замечательной рецензии в "Литературной газете" на мхатовский спектакль Александр Вислов увлекся историко-литературной составляющей. По себе знаю, как это заманчиво, и как увлекает строй все новых и новых фактов. Какие полузабытые подробности, например, о грандиозном Михаиле Яншине, так талантливо и с такой самоотверженностью предавшего своего друга и тезку. Только не говорите мне о трагическом времени. Соло для часов с боем! А потом какие замечательные слова, с которыми я совершенно согласен, написал рецензент о невероятной работе Валентина Клементьева в роли Людовика Великого, и жалующего, и милующего в согласии с французско-имперской задачей. Увы, увы, короля все равно играет свита, даже когда на сцене она ведет актерские разборки. Это опять в характере большого театра, когда надо притушить собственный блеск во имя общего выигрыша. И свита эта, собрание актеров, играющих актеров, бесконечно хороша от самого Мольера Кабанова до тушильщика свечей Бутона В. Ровинского. Большие машины не работают с бракованными агрегатами, но прочесть чертеж конструктора, то бишь замысел режиссера, за блестящей отделкой бывает иногда нелегко. Здесь -- ансамбль равных. И, как почти не случается в театре, -- никто не тянет одеяло на себя. Перечислять актеров не стану -- это значит переписать программку.
Ах, как трудно нам, людям одного дела расписаться в многоталантливости другого человека! Ничего не поделаешь, грандиозная актриса и любимица народа Татьяна Доронина, последняя великая актриса русского театра, оказалась еще и крупнейшим современным режиссером. А в общем, так оно обычно и бывает: от Станиславского и Ефремова до Константина Райкина. Возле большого актера всегда бродит искус все сделать самому и за все быть в ответе. Мы бы это, пожалуй, и отдали бы Дорониной -- но ничего не поделаешь, мужской и театральный шовинизм. Рассчитала, сшила куски, отрепетировала, предвидела. Иногда опытному уху становится слышно, что М. Кабанов говорит свое форте с интонацией великой актрисы. Но попробуйте сыграть яркую, условную про театр пьесу с интонациями чеховского спектакля! Здесь все, как и написано у драматурга, поднято на градус.
На хорошем спектакле, как на хорошем симфоническом оркестре, -- всегда идут два параллельных действия. Собственно, сам спектакль и размышления, невольно скользящие поверх сюжета и фабулы. Кого же на самом деле играет Клементьев: Сталина, без единой привычной сталинской детали, или ЛюдовикаXIV, от которого остались великая страна, Версаль, литература и гроб в Сен-Дени Он, оказывается, был маленького роста! И почему я все время думаю, глядя на Кабанова, великого актера, форсированным голосом кричащего с подмостков Пале-Рояля нам во мхатовский зал, не только о судьбе Булгакова, но вообще о судьбе художника, вынужденного в эпохи нестабильности -- а других для художника не бывает, -- или безудержно льстить режиму, или пить чай с принципалом под доглядом его рассыпавшейся в дачных кустах свиты Господи, как же надо работать с человеческой психикой, чтобы в сцене заседание каббалы, где все участники скрывают свои безликие лица, мне привиделось заседание... Нет-нет не рискую множить неконтролируемые ассоциации. Даже женщина среди пятерых мужчин! А искуситель подсказывает: и точно, в этом сообществе всегда была одна женщина -- для политического протокола.
Я полагаю, что этого в замысле постановщика не было. А что же было Помню, в начале перестройки театр как таковой, а особенно московский, ответил времени новым репертуаром. Чего тогда только не было: одни афиши сочились кровью расстрелянной царской семьи, другие обещали немыслимые эксперименты со стыдливостью и нравственностью. Разрешено все, что не запрещено. И лишь несколько театров упорно встречали зрителя все, казалось бы, старой афишей: Т.В. Доронина играла "Лес", "Без вины виноватые", "Зойкину квартиру", "Старую актрису на роль жены Достоевского" и "Вассу Железнову", а Яшин рассматривал "Записную книжку Тригорина" и ставил упоительную "Бесприданницу". Сейчас оба театра подошли к своим сценическим триумфам, -- мы-то ведь знаем, что в искусстве самое трудное -- это самое простое, но, полагаю, либеральная пресса, по молодости лет и не нюхавшая русского театра предшественников, этого и не заметит.
Кстати, по данным Российского авторского общества, чья статистика, в отличие от телевизионной и общепринятой, верна как швейцарские часы, потому что она базируется на самом святом-- на выплатах гонорара авторам разных жанров и драматургам, на первом месте в театральном репертуаре страны стоит вечно актуальный А.Н. Островский, а чуть ниже в списке -- наша старая чтимая компания: Чехов, Горький, Булгаков. Кто там шагает левой Правой, правой, правой...
Во второй половине дня звонила Люда Шустрова. 15-го открывается какая-то вузовская выставка, и Люда просит ее открыть. Я, в свою очередь, спрашиваю ее, как у нас, книголюбов, обстоит дело с налоговой инспекцией Хотя налоги мы платим и пока никаких трудностей нет, но справку, необходимую для прохождения бумаг на орден, они не дадут, потому что не было тотальной проверки. Люде сейчас эта проверка ни к чему.
Вечером во время семичасовых новостей диктор сообщает нам текущую, самую свежую информацию: горит несколько этажей в двадцатиэтажном доме в Останкино. Из телецентра пожара не видно, только над крышей ближайшего строящегося дома, заслоняющего пожар, поднимаются клубы дыма. Потом, в конце передачи мы узнаем, что, слава Богу, лестницы у пожарных достают до горящих этажей.
Перед сном начинаю читать бестселлер Сергея Минаева "Thе телки" -- по стечению обстоятельств я видел эту книгу у какого-то парня в метро. Потом она нашлась у дочки моего соседа Анатолия. Это девочка, которой подобная литература интересна, и ей совсем недавно купили прелестный по своей красоте и, наверное, стоимости двухместный низенький "мерседес". Вот ее отец читает совершенно другие книжки.
Свободное копирование
