23 июня, суббота. Ну, вот уже расположился поработать, а потом взяться за уборку квартиры и разбор бумаг. Ох, сколько за последнее время поднакопилось!..
Утром съездил к В.С., специально чтобы ее накормить перед диализом. С собой была икра, две котлеты, термос с бульоном, который утром сварил из купленного два дня назад в "Перекрестке" мяса. Перед этим дал ей еще и то снадобье, которое мне передала врач-диетолог. Опять ужаснулся новому весу В.С. - 44. Я уже стал ее совершенно свободно поднимать. Как обычно перед электронными весами, у нас произошел конфликт по поводу снимания тапочек. В.С., если мы в очереди или в атмосфере, как перед отправкой самолета, когда уже объявили "пристегните ремни", будто входит в какой-то ступор. На этот раз я не выдержал и, когда пауза с затянулась, просто взял В.С. в охапку и поставил на весы. Тут она закричала. Потом было непросто посадить ее на кресло. Чувствуя себя кругом виноватым, я ставил контейнер с тремя абрикосами и несколькими ягодами клубники, надевал на нее бахилы, подключал наушники, но до сих пор корю себя за свою нервность.
Дома долго занимался кухней, собрался уже что-то сделать существенное, а тут звонит Валера Колесников, который заказывал мне статью про Григоровича: не хочу ли я сходить на премьеру "Корсара" в Большой? Да как же не хочу! И все насущное полетело. Только чего надеть?
По "Эхо Москвы" передали о драке между чеченцами и, вероятно, русскими ребятами. Сергей Цой, пресс-секретарь мэра, уже определил происшедшее как конфликт на межнациональной основе, виноваты, конечно, русские. По этому поводу что-то говорил и Рогозин. Среди прочих комментариев возникло и радикальное, но справедливое мнение Зюганова: виновата неправильная экономическая политика. Чуть ли не 80 процентов чеченцев и ингушей не могут найти себе работу на родине. Со своей стороны добавлю, что московским строительным властям, да и вообще властям выгоден приток иногородних сезонников, которым можно платить гроши, потому что у них один расход: питание, а все остальное - домой, нет ни коммуналки, ни транспорта, ни представительских расходов на быт и одежду, ничего больше. Наши за эти деньги работать просто не могут, у них не получится, они дома, у них родители, у них девушки, у них цветы на кладбище, у них здесь свадьбы и дни рождения. И националы еще несут с собой свой стиль жизни людей в лесу, где все дозволено. Русские ребята смотрят на них, как на штрейкбрехеров. Кстати, вчера, когда возвращался из больницы, опять у метро видел объявления о сдаче квартир. И в одном случае - "только славян", в другом - "кроме Кавказа". И это не национализм, который русским, привыкшим жить в многонациональном государстве, не свойственен, это нежелание связываться с людьми иного быта и иной нравственности. Это уже бытовой опыт.
Не могу просто что-то читать или смотреть - сразу пытаюсь все превратить в некоторые отклики, в абзацы дневника или странички какой-нибудь гипотетической статьи. Так и после "Корсара", огромного по нынешним меркам спектакля, который закончился только в десять сорок вечера, я сразу же подумал, какую бы замечательную статью мог написать об увиденном. Но при всех моих размышлениях, иногда довольно едких, смотрел я спектакль с огромным удовольствием. В антракте встретился с Виталием Яковлевичем Вульфом. Поговорили о рецензии в "Литгазете" на его передачу о Троцком - ну, они, дескать, ничего не понимают. По В.Я., никто ничего не знает, рейтинг передача о Троцком получила огромный. Общеизвестно, что Путин смотрит все передачи Вульфа, будто бы даже телевизионную сетку составили так, чтобы ему было удобнее по времени. По крайней мере, таков миф. Я не стал разочаровывать В.Я. - ни относительно культурной начитанности президента, ни насчет специфики публики, которая посмотрела эту передачу. Я сам-то об этой передаче узнал из газеты. Но уж представление о полном невежестве публики попытался развеять. Я ведь хорошо помню мемуары Троцкого и, в отличие от В.Я., даже побывал в Мексике в доме музее и Троцкого и Фриды Кало.
Так вот, во время разговора в первом антракте В.Я., высказав замечания по спектаклю, даже засомневался, не уйдет ли он в следующем перерыве. Спектакль, действительно, необычный. Но в первом же акте показали совершенно не видимую мною ранее пантомиму, язык жестов, о котором я только читал. Достаточно иронично отнесся я поначалу к Николаю Цискаридзе. В целом- то в спектакле он танцует немного, практически только первый акт, потому что дальше в этом, почти лишенном драматургии, представлении начинают действовать какие-то другие силы, и в первую очередь кордебалет. Кордебалет Большого - это главное его сокровище. Я понял это еще несколько лет назад на "Баядерке". Кордебалет всегда на высоте.
Что касается Цискаридзе, у меня уже была припасена фраза, которую можно было бы произнести в антракте, и тогда уже потерять ее в дневнике. Николай Цискаридзе, чуть недотягивая в своих реверансах до грации Майи Плисецкой, раскланяся после первого акта. Итак, дуэт с Машей Александровой Цискаридзе протанцевал невероятно сильно и изысканно. Правда, когда в третьем акте появился в одном из номеров молодой Артем Шепулинский, с его поразительной статью и искренней мужественностью, мои восторги относительно Цискаридзе как кавалера поуменьшились. Но все равно полеты в вариации его были, почти как раньше, дерзки и совершенны.
С огромным удовольствием, скорее как культуролог, нежели как зритель, рассматривая происходящее, бесконечную смену танцев, я вдруг подумал, что, конечно, такой балет, и даже может быть два, в репертуаре такого театра, как Большой, нужен. Но это же, как тенденция, свидетельствует о кризисе искусства и о кризисе идеологии именно в этом театре. Что у них выходило, как премьера, последним? Одноактные балеты американских авторов. То есть опять некий римейк. С одной стороны, разрушаем или ставим под сомнение наследие - "Евгения Онегина" Чайковского, с другой - тщательно, по крупицам соединяем всю архаику, от которой отказалось время, балета Адольфа Адана. А какая своя есть у театра идея? Как и из чего она должна появляться? Это особый разговор. А вот в каждом балете Григоровича она появлялась. И не говорите мне, что он не хотел ставить балет про власть, а просто-де ему с детства нравилась музыка Прокофьева.
Свободное копирование
